Цитаты из книги See teeb haiget

Другой общей темой для всех врачей стало то, что все один за другим снова и снова переживают самые грустные, самые мрачные случаи из своей практики. Мозг словно проигрывает эти истории в самом высоком качестве. Они помнят, в какой именно палате это произошло, пускай последний раз в этом родильном отделении они и были 10 лет назад. Помнят, в какой обуви был муж их пациентки, какая песня звучала по радио. У старших врачей-консультантов дрожат голоса, когда они рассказывают про случившиеся с их пациентами несчастья – эти высокие и статные мужчины едва сдерживают свои слезы. Один друг рассказал мне про проведенное им посмертно кесарево: мать замертво упала перед ним, и он вырезал из нее ребенка прямо на полу. Ребенок выжил. «Ты спас не того! Ты спас не того!» – только и кричал ее муж.

Врачи все как один помешаны на моче – правда, не в том смысле, из-за которого вы бы дважды подумали, прежде чем пойти с кем-то из них на второе свидание, – потому что ее отсутствие говорит о том, что у пациента низкий объем циркулирующей крови. Это особенно опасно в послеоперационный период, так как может означать наличие внутреннего кровотечения или проблему с почками – что в обоих случаях весьма плохо.

Аутогемотрансфузия подразумевает сбор всей потерянной пациентом во время операции крови и ее очистку от загрязнений (используемой во время операции воды, пота хирурга, отвалившихся с потолка кусочков штукатурки) с помощью специальной машины. Если понадобится переливание, то пациенту можно будет попросту вернуть его собственную кровь.

Родители по какой-то причине убеждены, будто акушеры – это мудрые филины, знающие о младенцах все. Так вот, мы ни шиша о них не знаем, за исключением, может быть, полузабытых полудостоверных фактов, рассказанных нам в мединституте. Как только пуповина перерезана, мы отдаем ребенка и больше не имеем с ним дела, пока он не достигнет половой зрелости.

Обязанности врачей и акушерок в отношении большинства аспектов работы в родильном отделении расписаны довольно неплохо – акушерки отвечают за естественные роды без осложнений, в то время как врачей привлекают в случае, если в процессе родов возникли опасения по поводу здоровья матери или ребенка. Что же касается того, кто именно должен зашивать разрывы первой и второй степени, то в этом вопросе ясности не больше, чем в том, когда у твоей бабушки последний раз был секс.

Инструменты и материалы, используемые в каждой операции, тщательно подсчитываются до и после нее. Тампоны упакованы стопками по 5 штук, и по окончании операции медсестра проверяет, чтобы в мусорное ведро отправилось количество тампонов, кратное пяти – так можно быть уверенным, что ни один из тампонов не был оставлен внутри пациента (если, конечно, хирург не умудрится оставить внутри него целых пять тампонов).

Эпизиотомия – это разрезание ножницами (я был бы рад сказать, что это специальные хирургические ножницы, однако это самые обычные ножницы) промежности с целью предотвращения разрыва, который было бы сложнее зашивать либо который мог дойти до ануса. По сути, это то же самое, что и контролируемый взрыв.

Плечевая дистоция – один из самых страшных клинических случаев для акушера. Голова ребенка проходит, однако плечи застревают. Пока он находится в таком положении, его мозг не получает кислорода, так что счет идет на минуты, после чего ребенка ждут необратимые повреждения мозга. Мы все регулярно тренируемся действовать в этой конкретной экстренной ситуации. В спинной мозг врача чуть ли не вшиты всевозможные мнемонические правила, призванные помочь запомнить необходимую последовательность действий: давление над лобком, прием Мак-Робертса (максимальное сгибание ног роженицы), поворот по Вудсу (ребенок берется за плечи и переворачивается), захват заднего плеча.

Разрыв плодных оболочек – это осложнение беременности, при котором плацента полностью или частично отделяется от матки. Так как все питательные вещества и кислород ребенок получает через плаценту, то это может обернуться крайне серьезными проблемами.

Посреди ночи среагировал на экстренный вызов – плечевая дистоция. Ребенок явно крупный, судя по тому, как сильно прижата его шея к промежности матери, а акушерка очень опытная – я знаю, что она уже попробовала все описанные в учебниках приемы. От пациентки не скроешь, насколько ситуация серьезная, однако она просто чудо – сохраняет спокойствие и делает все, о чем ее просят. Я ставлю катетер и опорожняю ее мочевой пузырь, сгибаю ей ноги в соответствии с приемом Мак-Робертса, надавливаю на лобок. С таким случаем плечевой дистоции мне еще сталкиваться не доводилось. Ровным счетом ничего не выходит – ребенок не сдвигается с места. Я прошу старшую медсестру узнать, нет ли в больнице случайно кого-то из акушеров-консультантов. Я пробую сделать поворот по Вудсу. Безрезультатно. Пробую выполнить захват заднего плеча. Тщетно. Я прошу пациентку встать на четвереньки и повторно пробую все приемы в этом положении. Я прошу акушерку созвониться с моим консультантом. Время нахождения ребенка в таком положении уже приближается к пяти минутам, и, чтобы он выжил, необходимо срочно что-то предпринять. Насколько я могу судить, в качестве последней надежды у меня есть три варианта. Первый – это прием Заванелли: протолкнуть ребенка обратно и провести экстренное кесарево. На моих глазах этого не делал никто, однако я уверен, что справлюсь. Кроме того, я уверен, что к моменту проведения кесарева ребенок уже наверняка умрет. Второй вариант – это намеренно сломать ребенку ключицу, чтобы он мог родиться. Этого на моих глазах тоже никто не делал, и я понятия не имею, как именно нужно действовать. Эта процедура славится своей сложностью, даже когда ее проводит кто-то гораздо опытнее меня. Третий вариант – провести симфизэктомию, то есть разрезать лобковую кость матери с целью расширения родового канала. Опять-таки, при мне этого никто ни разу не делал, однако я уверен, что запросто справлюсь и это будет самый быстрый способ достать ребенка. Я сообщаю консультанту по телефону о своих намерениях. Убедившись, что я попробовал все возможное, она дает добро и подтверждает, что я правильно понимаю, как проводить эту процедуру. Она уже по дороге в больницу, однако мы оба прекрасно знаем, что к моменту ее приезда все уже будет так или иначе закончено. Мне никогда не было настолько не по себе, когда от меня что-то требовалось сделать. Я собирался сломать пациентке таз, в то время как ребенка запросто могло быть уже поздно спасать. Прежде чем взяться за скальпель, я решил предпринять последнюю попытку принять роды.

Когда я выхожу из операционной, один из педиатров отводит меня в сторонку, чтобы сказать, что я порезал скальпелем ребенку щеку, когда разрезал матку. Порез пустяковый, но просто чтобы я был в курсе. Я сразу же иду увидеться с ребенком и его родителями. Порез и правда неглубокий, да и не длинный – швы накладывать не нужно, и никакого шрама уж точно не останется, – однако это была целиком и полностью моя вина. Я извиняюсь перед родителями, которых это словно и вовсе не колышет. Они без ума от своей очаровательной (и лишь немного изувеченной мной) маленькой девочки и говорят, что понимают, что мы вынуждены были немного поторопиться, – такое случается. Мне хочется сказать, что такого случаться не должно, со мной такого раньше не случалось и уж точно не случилось бы в начале дежурства. Я протягиваю им буклет с контактными данными службы приема жалоб пациентов. Они от него отказываются. Моя лицензия была на волоске, а младенец – на полволоска. Попади мой скальпель на пару сантиметров выше, и я бы выколол ей глаз. Порежь я ее на пару миллиметров глубже, и кровопотери со шрамом было бы не миновать. Да дети даже умирали из-за порезов во время кесарева.

Я решил остановить свой выбор на «деловом» подходе – никаких глупостей, никакой пустой болтовни, сразу к делу, ну и немного сарказма для разнообразия. Тому было две причины. Во-первых, я уже был таким человеком, так что специально стараться от меня особо и не требовалось, а во-вторых, гораздо проще все успеть, когда каждый долбаный раз не начинаешь общение с пациентом с 5-минутной беседы про погоду, их работу и последний отпуск. Конечно, так ты кажешься более отстраненным, однако я не думаю, что это так уж и плохо. В конце концов, мне не нужно, чтобы пациенты добавляли меня в друзья на «Фейсбуке» или спрашивали мое мнение насчет того, в какой цвет им покрасить туалет.