Цитаты из книги Изгнание из ада

Манассия ничего не понимал. Хотел пробраться поближе, а коль скоро это невозможно, уйти. И тут быстро, одно за другим, произошли два события. Рене Декарт открыл плетеную корзину, достал оттуда кошку, живую кошку, и бросил в канал Рапенбюрх. Потом достал вторую и третью. Кошки пронзительно завопили, как машины, что ежедневно работали в этом городе, и еще в воздухе начали как заведенные махать лапами, а в воде поплыли… — Божии машины! — воскликнул философ, и тут Манассия услышал за спиной крик, обернулся и увидел юного Баруха, потерянного сына. Мальчик стоял и кричал так, как может кричать только человек, охваченный беспредельной, прямо-таки самозабвенной, нет, заключающей и себя самого любовью к Творению. А пока Барух кричал, Декарт бросал кошек в канал и восклицал: — Машины! Quod erat demonstrandum!*

________________________________ Что и требовалось доказать (лат.).

А потом появился маленький Барух, называл его «профессор», задавал вопросы. Причем такие, каких не задавал никто из читавших книги Манассии. Ученый профессор, говорил Барух, писал об «ангелах», сиречь о феномене, существование коего доказать невозможно, однако же он существует, ибо существует понятие, идея, занимавшая умы многих людей. Но почему, спрашивал Барух, он не применил здесь тот же метод, какой использовал в сочинении о смерти, о феномене, вполне сопоставимом с ангелами в том смысле, что никто из живых не может сообщить о нем достоверных сведений, может лишь вслед за профессором заключать — не со стороны Ничто, а исходя из бытия, руководствуясь не страхом утраты, а любовью к сущему, средствами разума, а не фантазии. Почему, вопрошал юный Барух своего учителя Манассию, возникло такое противоречие?

При выборе слов — гиперболу, синекдоху (особенно изящно: pars pro toto), перифраз, эвфемизм, метонимию, метафору и символ. В словосочетании — хендиадиойн, плеоназм, катахрезу, тавтологию (странным образом она всегда действовала!), оксюморон (гарантировал «глубину» речи), литоты. В построении фраз — анафору, хиазм (его он особенно любил, пока Абоаб не упрекнул его в «предательской страсти к распятию языка»!), эллипс и риторический вопрос… нет, этого последнего он избегал как излюбленного стилистического приема Абоаба. В логике мыслей — паралипс, прокаталептику (очень редко!), апорию (жаждая ее разрешить), параболу и аллегорию.

До Виктор по-прежнему не понимал — в свое время, для ума подростка, это еще не имело значения, — как его отец, которого в детстве разлучили с родителями и эшелоном увезли прочь, мог позднее отправить в интернат собственного сына и считать это совершенно нормальным. А мать, эта клуша? Когда ему было восемнадцать, она, будь ее воля, за руку водила бы его в университет, только бы с ним ничего не случилось, а для восьмилетнего мальчика — лишь беглый поцелуй у ворот казарменной постройки… и всё, нет ее, упорхнула, красавица, которой он так гордился, мама, которой не было рядом, когда он в ней нуждался. И светлый пастельный мир потемнел, изредка в темноте взблеск ее губ, взблеск тонких чулок, когда он провожал ее взглядом, а она уходила, надолго, до следующих каникул. Позднее, после интерната, ему ужасно хотелось завести пленника — рыбку в аквариуме, птичку в клетке, кошку в квартире, — и она конечно же мигом объявила: «Нет, ты этого не сделаешь!» Каждое слово отчеканила: «ты!», «не сделаешь!».

Уже не один год он писал диссертацию на философскую тему, но пока что росла только гора выписок из литературы, и по начитанности никто <...> за ним угнаться не мог. Однако все мысли и идеи, загоравшиеся в голове <...>, мгновенно превращались в пепел, как только он обращался к книгам. Он мог часами говорить на любую тему, причем «на прочном фундаменте», сиречь с многочисленными сносками, перекрестными отсылами, библиографией и цитатами. Вдобавок в нем было что-то монументальное, однако как монумент он символизировал антитезу собственным притязаниям — мемориал тщетности, памятник непонятному смыслу, возвещавший о бессмысленности всякого стремления и учебы. Научную литературу он проработал с таким самозабвенным рвением, что мог устроить научным категориям смотр, как генерал своим полкам. По его приказу одни поворачивались налево, другие — направо, третьи устремлялись вперед, четвертые окапывались, а иные дезертировали и бежали домой, в миф. Ощущение бессмысленности, которое донимало его снова и снова, делало его слабым, хилым, и по этой причине он, философ, заинтересовался психоанализом.