Цитаты из книги Изгнание из ада

- Н-да, американцы. В прошлом году я летал в Нью-Йорк, и в самолете перед посадкой нужно было заполнить анкету. Принимаете ли вы наркотики? Я поставил крестик в графе ‘’нет’’. Были ли вы членом НСДАП или одной из сопутствующих организаций? Нет. Как дети…Они что, всерьез думают, что кто-то ответит на такой вопрос утвердительно?

Пафос – чувство бесчувственных, священный экстаз презирающих жизнь.

Должно ли заставлять человека, любящего Бога, который создал людей, ложиться на пороге, чтобы все переступали через него?

Он очень старался быть как все, потому-то и бросалось в глаза, что он другой.

Изучение истории есть не что иное, как исследование условий, сформировавших нашу собственную жизнь.

Жизнь – серая, будущее – красное. И в Австрии, в Вене…Я не могу добиться любви одного человека, значит, буду спасать человечество. И в Австрии, в Вене…Не могу помочь себе – помогу миру.

Обстановка как в семье перед разводом: не важно, сколько ещё протянет брак. Все вс знали друг о друге, чувствовали себя как дома и были вконец несчастны.

Бросить кого-то в беде можно, только если имеешь и возможность не бросить, верно?

Limpieza di sangue, как говорили испанцы, чистота крови, и у нацистов было в ходу то же выражение или похожее, в расовой теории по крайней мере. С верой в кровь совершались величайшие преступления

До чего гармонично и счастливо ребенок приходится ко всему: все было внове для него, ведь он и сам был новым на свете, а одновременно все было внове и для взрослых.

Миру нужны спокойные, скромные деловые люди, а не горластые пираты, которые всех нервируют. У детей есть своеобразная привилегия: они могли пока выдавать отупение за уход в фантазию и получать за это похвалы.

Начала не существует. Любая история уже начинается с фразы о том, «что случилось раньше», и представляет собой продолжение.

Возбудили новый процесс, который решал о двух судьбах. Уриэль да Кошта стоял перед длинным столом, за которым сидели раввины, в том числе Манассия. И Манассия думал: о, Боже мой, мы играем в инквизицию. Копируем испанцев, повторяем то, что выпало нашим отцам!<…>В Португалии и Испании христиан волокли на судилище при малейшем подозрении, что они тайком соблюдают в пище еврейские законы, в еврейском Амстердаме доносили на евреев, подозреваемых в тайном несоблюдении этих законов

Мир, где он жил, город, по которому он ходил, не были насыщены светом, не сияли многоцветьем красок, и солнце не смеялось. Куда бы Виктор ни спешил, всюду тени: эксплуатация и угнетение, голод и нищета, унижение и цинизм, вот таков мир. И город, Вена семидесятых годов, был до того серым, будто какая-то непостижимая сила огромным шпателем размазала по некогда ярко-желтым фасадам помет вездесущих голубей.

Он владел родным, материнским языком, здесь улучшал свой иностранный, кстати отцовский, однако же в нем постоянно усиливалось ощущение, что ему недостает слов. И, даже выучив сотню языков, реальность, саму жизнь он все равно не освоит, слишком много всего в этой реальности намешано, всякие непонятные ему коды, значения, не совпадающие со значениями слов.

Без чутья и сочувствия к человеческому. Верить в Бога, в красоту Творения, вообще в творческое, в себя как человека и при этом сжигать людей, истреблять, глубоко чувствовать и при этом не иметь сострадания – на такое способен лишь тот, кто верит всего-навсего в букву и обучен следовать оной. Люби! Sim, Senhor! Ненавидь! Sim, Senhor! Здесь написано вот так, а здесь – вот так!

- Я же сказал. Историю семьи. Поколения Абраванелей.

• И?
• И? Эта история – сущий ад. Я видел доносы и протоколы пыток. Людей ломали и заново собирали души. Чуть ли не промышленное производство душ.

... рабби Шушан любил надевать митру, в сравнении с которой головной убор его высокопреосвященства епископа Эворы показался бы убогой шапчонкой.

Как можно допустить, после всего, что было, после костров инквизиции и печей Освенцима, чтобы еврея ... сожгли?