Цитаты из книги Einfach Freunde

Ничего не знал о принятых тут правилах. Сначала, пока я ещё соглашался слушать, никто мне о них не рассказывал - а потом я уже и не слушал. Никого.

Мне четырнадцать лет, у меня нет никакой цели, и я дорожу только своей свободой. Еще два года, и им придется оставить меня в покое. Во Франции, когда тебе исполнилось шестнадцать, ты больше не обязан учиться.

В коридорах к стенам были прибиты вешалки для одежды. Снаружи, а не внутри! Так, что там в карманах? Один франк, два, а иногда, в особенно удачные дни, и все пять! О-о-о-о-о, а тут что? Печенье, а здесь конфеты! Меня выгнали из класса? Вот горе-то!..

Отдать своих детей бездетным брату или сестре – довольно распространенная практика у африканских народов, живущих как в глубине континента, так и на севере. У каждого ребенка, разумеется, есть настоящие отец и мать, но он быстро становится чадом всей семьи, а семьи там очень большие.

От девочек дома больше пользы, их не отдают.

Да, должен сразу сказать: я не очень-то похож на того парня в фильме. Я – араб, ростом мал, по жизни груб. За свою жизнь я совершил много дрянных поступков, и тут оправдаться мне нечем. Да и не собираюсь.

Я научился быть вежливым, это экономит время.

«Я боялся, что в конце концов стану честным – то есть, в моих представлениях, человеком конченым.»

Мне нравилось думать, что она видит во мне человека, который сможет потом позаботиться о ее муже. И хотелось думать, что она доверяет мне. Но, может быть, мадам ничего такого не думала. Может быть, мадам просто сдалась. Когда у тебя больше ничего не осталось, это, наверное, единственное разумное решение… Какая разница, как сдаться – мчась по набережным Сены на скорости двести километров в час или сидя в шезлонге и глядя на бирюзовые океанские волны?.

Я боюсь этой мании, которой подвержены французы: они, ссылаясь на разницу культур, отсутствие образования и тяжелое детство, пытаются все анализировать и прощают даже то, что простить нельзя.

В июне я признал свою вину во всем, что мне предъявили, потому что думал, что быстрее увижу солнце. Но я мог бы все отрицать, и меня выпустили бы до суда. Я мог бы исчезнуть, спрятаться у приятелей или у родственников в Алжире. И был бы не прав – потому что не получил бы интересный опыт, который к тому же не причинил мне никакого вреда.

А еще мне пришлось бы ждать, пока в голове не появится мысль - мое собственное мнение обо мне самом. И если бы я был с собой честен, то эта мысль мне не понравилась бы. Ну так и на фига она мне?

За те три дня, что мы провели у меня дома – в Эссуэйре, в Марокко, – я узнал об Абделе больше, чем за те пятнадцать лет, что мы дружим.

Он изменил мою жизнь. А я его - нет. Или ненамного.

Страх, который мы читали на лицах, возбуждал нас, как бегущая газель возбуждает льва.

Тюремщики тоже живут под замком. Заключенные считают дни до освобождения, а охранники - до пенсии.

«Я научился быть вежливым, это экономит время.»

Я боялся, что в конце концов стану честным - то есть, в моих представлениях, человеком конченным.

– Браво, Абдель! Вижу, что мои уроки литературы не пропали даром. – Вы учите меня читать, я учу вас жить

Знаете, почему полиция ничего не может поделать с жуликами? Потому что не пользуется их методами.