Цитаты из книги Конец романа

Помню, у нас было кодовое слово – «лук». Означало оно все то, что связывало нас. Любовь стала луком, даже соитие было луком, «…надо отдать все и всех, кроме тебя» – и лук, с ненавистью подумал я. Лук, вот что было в мое время.

Я все потерял, у него многое осталось: она обедала вместе с ним, целовала его в щеку, он слышал ее шаги на лестнице, стук двери – вот и все, наверное, но если ты умираешь от голода, это очень много.

Ревность, так думал я, возникает лишь там, где есть любовь. Авторы Ветхого Завета часто говорили о ревности Божьей – может БЫТЬ, они пытались, грубо и косвенно, выразить веру в то, что Бог человека любит.

Пока я верил, что любовь жива, я был счастлив, я не раздражался, вот она и тянулась. Если же ей суждено умереть, я хотел, чтобы она умерла побыстрее. Все было так, словно любовь – какой-то зверек, попавший в ловушку: ему очень плохо, он истекает кровью, надо закрыть глаза и его убить.

Она была слишком красива, чтобы оказаться доступной.

Хотел бы я не трогать тех времен – когда я пишу о них, ненависть возвращается. Видимо, ее вырабатывают те же самые железы, что и любовь,-результаты такие же. Если бы нас не учили, как понимать Страсти Христовы, догадались бы мы, кто любил Христа – ревнивый Иуда или трусливый Петр?

«Разве вы не видите, что было бы, если бы все узнали, что есть только вот это, здешнее? Ни загробных воздаяний, ни мук, ни блаженства. – Когда та щека не была видна, лицо его становилось каким-то возвышенным. – Мы создали бы рай на земле.

…если победа откладывается, вынести это не легче, чем затянувшееся поражение.

 ...-Вы не выйдете за меня замуж? – спросил он, из гордости – так, словно спрашивал, не выпью ли я чаю. – Генри обидится,– сказала я, стараясь обратить это в шутку. Он спросил: – Вы ни за что от него не уйдете? А я сердито подумала: «Если я из-за Мориса не ушла, какого черта уходить из-за вас?»

Я люблю Генри на свой, нелепый лад.

Иногда я устаю убеждать, что я его люблю и буду всегда любить. Он придирается к каждому слову, как в суде, все переиначивает. Я знаю, он боится пустыни, в которой окажется, если мы разлюбим друг друга, и никак не поймет, что я тоже очень боюсь. То, что он говорит вслух, я говорю про себя, пишу здесь. Что построишь в пустыне?

У любви не такой долгий инкубационный период.

Генри, Генри, Генри – это имя вечно мешало радоваться, или смеяться, или любить, напоминая, что любовь смертна, что побеждают привычка и привязанность.

человек значительный, как значителен слон, – он крупный чиновник; но есть значительность, к которой очень трудно относиться всерьез.

Каждый раз, как я спрашивала, я надеялась, будто открываешь ставни в новом доме и ждешь, что пейзаж красивый, а за окном -глухая стена.

Она потеряла навсегда все наши воспоминания, словно, умерев, украла у меня часть личности. Вот он, мой первый шаг к смерти - воспоминания отваливаются, как гангренозная рука.

Привычки у него такие же, и я люблю их, как любят старое пальто. Мне спокойнее с ними. Я не хочу и не люблю ничего нового.

– Нет, сэр, – растерянно сказал он, – это я виноват. Он наклонил голову и сидел, глядя на свою шляпу. Мне захотелось его подбодрить. – Ничего, – сказал я. – Даже забавно, если взглянуть со стороны. – Я-то внутри, сэр, – сказал он, крутя на коленях шляпу.