Цитаты из книги Jacob's Room

-Ты знаешь тётку Мэшема? -Никогда не слыхал, что у него есть тётка. -У Мэшема миллион тёток. -Мэшем есть в "Книге Страшного суда". -Вместе со своими тётками.

Есть люди, которые могут проследить за каждым шагом пути, да еще в конце сделать маленький, хотя бы шестидюймовый шажок самостоятельно, другие же всю жизнь только наблюдают за внешними проявлениями.

Жалоба и вера, и скорбный напев, отчаяние и ликование, но в основном здравый смысл и хмельное безразличие тяжелой поступью выходят из окон в любое время суток последние пятьсот лет.

Если, оказавшись ночью в открытом море, увидишь вдали за бушующими волнами дымку над водой, озарённый город, белизну, захватившую даже небо, такую, как сейчас стоит над Холлом Тринити, где до сих пор ужинают или моют посуду, – это будет свет, льющийся оттуда, свет Кембриджа.

Ах, а что это? Раздаётся оглушительный грохот револьверных выстрелов, резкий треск – и расходится рябь, тишина плещется и замирает над звуком. Дерево, упало дерево – такова смерть в лесу. И потом в деревьях уныло гудит ветер.

В каждом было заперто его прошлое, подобное страницам книги, знаемой наизусть

Века плескались у ног как волны, по которым хоть сейчас отправляйся в плавание.

Она ушла от него, зажав под мышкой томик стихов Шелли.

...ведь у него под рукой, как дешевые снадобья от всяческих душевных недугов, Адонаис и пьесы Шекспира.

- Отвратительная мерзость! – сказал он, быстро охватывая взглядом улицу в поисках сирени или велосипеда – чего-нибудь, чтобы вернуть себе ощущение свободы.

Вовсе не несчастья, не убийства, не смерти и болезни старят и убивают нас, а то, как люди смотрят, и смеются, и взбираются по ступенькам омнибусов.

Мне нравятся книги, достоинства которых все собраны на одной-двух страницах. Мне нравятся фразы, которые с места не сойдут, хотя бы сквозь них шагали армии. Мне нравится, когда слова жестки...

Шекспир, разумеется, выше всех этих лягушек вместе взятых.

Эта проблема неразрешима. Тело привязано к мозгу. Красота сочетается с глупостью.

Забредя в комнату в сумерках. Сандра откроет эти книги, глаза ее заблестят (отнюдь не под воздействием того, что там написано), и, опускаясь в кресло, она вновь будет вбирать в себя самую душу мгновения; или в те дни, когда ей никак не найти себе места, она станет вытаскивать книгу за книгой, перелетая над всем пространством своей жизни, как акробат с перекладины на перекладину.

Бег времени, так трагически подгоняющий нас; вечное напряжение и гудение, вдруг взрывающееся огненными вспышками, как эти недолговечные оранжевые шарики в зеленой листве (она глядела на апельсиновые деревья); поцелуи на губах, которым суждено так скоро растаять; мир, вертящийся в сумятице жары и шума, — хотя вечер, конечно, выдался тихий, с очаровательной этой блеклостью.

Сначала читаешь Ксенофонта, потом Еврипида. И однажды — господи, какое это было событие! — все, о чем ты раньше слышал, наполняется для тебя смыслом, «греческий дух», греческое то, другое, третье; хотя, конечно, просто нелепо полагать, будто кто-нибудь из древних греков может сравниться с Шекспиром. Суть, однако, в том, что мы получаем воспитание, основанное на иллюзиях.

Потом иногда партия в шахматы, иной раз синематограф на Бонд-стрит или просто возвращение домой под руку с Бонами, самой длинной дорогой, чтобы прогуляться: размеренная походка, голова откинута назад, весь мир — зрелище; молодая луна над колокольнями напрашивается на комплименты, высоко парят чайки, Нельсон на своей колонне глядит за горизонт, и мир — наш корабль.

«Ах, можно стать живописцем и в пятьдесят лет. Тициан, например…»