Цитаты из книги Горожане солнца

- Прорицатель?

• Ну да. Некий великий прорицатель. В древности он увидел самое окончательное будущее. После этого без перерыва только смеялся и плакал и прекратил свои прорицания навсегда. Единственный раз он нарушил это решение: когда сделал свои игрушки. Он прозрел облик елочных игрушек на тысячу лет вперед и выдул из стекла. И нарядил елку. Игрушки из разных времен собрались на одной елке, и время замкнулось, и в комнате наступил вечный Новый Год. Жестокие часовщики построили огромную пушку, зарядили ее вместо снаряда этой комнатой - и выстрелили. Последнее, что было слышно - смех прорицателя. Смех, не плач! Понимаете? Вот почему мы с радостью смотрим в будущее и не теряем надежды.

Все вообразимые виды игрушек лежали тут в таинственной и пышной смеси. Обманчивые игрушки-мечты: пластмассовые принцессы и единороги, глиняные поэты, жестяные витязи, скоморохи, чародеи - все, чей образ продляет жизнь за ту границу, которую самой жизни не преодолеть; и вместе с ними ужасные игрушки-опухоли, которые, никуда не маня, зарождаются в самой сердцевине жизни и питаются ею: герои мультфильмов, нарисованных слепцами, солдаты, изготовленные трусами, куклы-красавицы с кровавыми присосочками под платьями... Игрушки-поводыри: медведи, куры, лодочки, аэропланы, грузовики, в любой момент по воле ключа и пружины готовые пуститься бегом, вплавь, влет, в неизвестно какие края, по пути указывая места индейских засад, алмазных жил, зарождающихся вулканов; и просто игрушки-какашки, передразнивающие жизнь без вреда и пользы: пластмассовые пистолеты, телефоны, фотоаппараты, автомобили - точные и скучные подобия настоящих вещей... Горы плюшевых зверей с замками на вершинах и рельсами, проложенными прямо по мохнатым спинам и животам...

Бормотехник тогда работал распределителем тока в службе "Мосгорсветло". За три дня до того Бормотехник, замечтавшись, запутался: повернул неверно электрокран, и зеленый ток для пешеходных светофоров потек в фонари. Всю ночь город освещался зеленым светом, октябрьская листва стала опять июньской, встречные дамы превратились в русалок... Но был истрачен полумесячный запас зеленого тока, а новый нельзя было достать скоро. Пешеходным фонарям нечем стало преграждать дорогу машинам, люди ходили только вдоль дорог, а машины так чудовищно размножились, что валили сплошным потоком и лезли даже на тротуары.

- Время, сложенное из секунд, а в каждой секунде вершина, на которой жизнь замирает между восхождением и спадом. Тут находится сердцевина жизни, которая принадлежит вечности. И ты живи на вершинах и не достанешься смерти, которая стережет снизу.

• А я это знала, обрадовалась Мишата, - я ведь именно так и пытаюсь жить. И мне с высоты весь мир видно, значит, я могу поместить в себя мир, значит, я одного с ним размера и смерть не сможет меня забрать, потому что ей меня некуда спрятать.
• Ты ошибаешься. В мире есть еще и Часы. А в тебе нет Часов, значит, твоя смерть спрятана в Часах.
• Да? Но все-таки ведь и меня у Часов нет, выходит, их смерть спрятана во мне.

Это одиночество, одиночество эмбриона, космонавта или водолаза, а другой полюс - восторг. Одиночество и восторг в новогоднем языке отчуждены, противопоставлены, как тьма и свет. Новый год - это мерцание на черном фоне, золотое роение в океане тьмы. В новогодней комнате тушат лампы, чтобы не разрушалась граница между горящей свечой и придонной тьмой, откуда глядит жилец. Эта тяга к свету, этот взгляд, ищущий свечи, - все тот же взгляд с земли, улетевшей в бездонный космос, на далекое солнце. И хотя жилец богато и пышно пирует в своих палатах, ровный голос свечи повторяет ему о другом. О том, что жилец никакой не хозяин тепла и стола, а бездомный скиталец, бредущий из гибели в жизнь, с теневой стороны на солнечную, только бродяга, пробирающийся к далекому окну; путник, узнающий в движении главное: что он не принадлежит ни свету, ни тьме и что первое чувство нового года - чувство границы, необходимости и невозможности ее преодолеть, через замерзшее стекло попасть в комнату, полную свечей, где две склоненные девочки перебирают груду волшебных игрушек.

В те времена, когда дымами не подпирались небеса, а на весу держались сами, на тонких звездочках вися, был весь простор доступен взору - ни труб, ни башен, ни креста: не так давно найдя опору, двуногий строил дом как нору, его пугала высота. Был дом его и утл, и плосок, весь состоял из пней и досок с узором в виде странных рыл.

А Часовщик уж землю рыл.

В цилиндрах доменных печей его рабов шуруют клещи. Под сотней гаечных ключей железо ржавое скрежещет. Разъярена, раскалена, стекает каша чугуна. Тысячелетье стройка длится, земля дрожащая дымится, и вот, на тысячном году, деталь последняя застыла. Часы - бессмертия могила - стоят, готовые к труду.

Туга, темна и тяжела, внутри пружина ожила.

Рвалась плененная пружина! Тряслась огромная машина! Летели гири вверх и вниз! Колеса за руки взялись... Их мерный ход казался страшен. Вращение зубчатых башен во мраке выглядело сонным. Качались на цепях мосты, скрипя, и к пропастям бездонным слетали искры с высоты. Под каждой цифрой циферблата стоит охранный каземат, и сорок два ночных солдата той цифры тайну в нем хранят. На циферблате, в самом центре, воздвигнут замок выше церкви, во тьму вонзает шпиль стальной. На этом шпиле стрелки кружат, и ход их мерный сеет ужас вокруг машины остальной. Там Часовщик засел навечно, воруя время человечье.

Дитя! вокруг лишь повторенье, безликих дней круговорот. Сменить паренье на старенье заставит маятника ход. Добавит сладенькой воды в твои мерцающие яды, твои заросшие сады распашет в правильные гряды! Беги! В дымы лесных кострищ, беги в заброшенные парки, беги в пустыни старых крыш, беги в придуманные карты! И помни: не навек Часам смертельно властвовать на свете. Угрюмый смертоносец сам себе приготовит сети. Ведь дети сказочной красы когда-нибудь Часы обрушат тем, что возложат на Часы охапку елочных игрушек. И дрогнут солнце и луна! И власть часов сокрушена!

- Да кто такие партизаны?

• Ну, те, что в оранжевой одежде, прислужники Часов.
• Почему ты их убийцами зимы называешь?
• А как же? Они все зимнее губят. Они сгребают снег, уничтожают снежные изваяния и отравляют весь остальной снег всякими солями, чтобы вылепленные из него изваяния были безумны. Сосульки сбивают и сыплют на лед песок. Их машины работают на солярке, солнечном веществе. На их машинах оранжевые солнечные лампы. Они сами в оранжевой одежде - знак силы, украденной у Солнца. Хотя само Солнце зиме зла не желает, оно просто хранит и тепло, и свет. Когда наступит полярная ночь, оно отдаст свой свет снегу, а тепло - живым существам. Снег засветится своим светом, и живые заживут своим теплом и не будут страдать от холода. Но партизаны разжигают ненависть между зимой и летом, как бы от имени Солнца. Они будто Солнцу помогают, а на самом деле просто воруют ту силу, которая иначе досталась бы всем. Пока их армия владычествует, зима всегда обессилена и конечна.

• Односторонне, - вымолвил Пушкин и поиграл очками. - Для нас твои партизаны всегда были ломовики: ломовые часовщики. Ненавидят зиму? То же самое можно сказать и о лете. Они асфальтируют траву, рубят деревья, загораживают солнце дымом, так что загорать нельзя. Они ненавидят все непредсказуемое. Их цель - однообразие. Чтобы все было пасмурным, ровным, бесцветным - серые шахматы на одной-единственной серой клетке. Ломовики ни за белых, ни за черных, они за прекращение всякой игры вообще. Так что твой снег - это только следствие. Для ломовиков он - беспорядок, не больше.
• А почему же они в солнечные цвета одеваются?
• Это способ маскировки. Вспомни лицо хотя бы одного ломовика! Не выйдет - только оранжевые пятна. Этот цвет ослепляет глаза так, что лица за ним разглядеть невозможно