Цитаты из книги Бегство от свободы

Мы видим, что человек не может выносить свою изоляцию; в одиночку он совершенно беспомощен перед внешним миром, которого поэтому очень боится; оказавшись в изоляции, человек теряет всякие ориентиры – ведь его единство с миром утрачено. В результате человека одолевают сомнения касательно его самого и смысла жизни, он не может найти какой-либо принцип, с помощью которого мог бы направлять свои действия. И беспомощность, и сомнения парализуют жизнь, и чтобы жить, человек обращается в бегство от свободы – свободы негативной. Это вынуждает его принять новые узы. Они отличаются от первичных уз, от которых он не был полностью отделен, хотя и подчинялся авторитету или социальной группе. Такое бегство не возвращает ему утраченной безопасности; оно только помогает ему забыть о себе как об отдельной личности. Новую хрупкую безопасность он получает за счет того, что жертвует целостностью своего «я». Этот выбор он делает потому, что не может вынести одиночества. Таким образом свобода – как «свобода от» – ведет его к новому рабству.
С. 246-247

Дополнительный стимул для лояльности нацистскому правительству со стороны большинства населения начал действовать после прихода к власти Гитлера. В его руках была теперь политическая власть, и для миллионов немцев правительство Гитлера стало идентичным с «Германией». Бороться с ним означало отгородиться от сообщества немцев; когда остальные политические партии были распущены и нацистская партия «стала» Германией, оппозиция ей означала оппозицию Германии. Представляется, что для среднего человека нет ничего более мучительного, чем чувство отстранения от большей группы. Как бы гражданин ни отвергал принципы нацизма, если ему приходилось выбирать между одиночеством и чувством принадлежности к Германии, большинство выбирало именно последнее. Можно наблюдать множество примеров того, как человек, не будучи нацистом, защищает нацизм от критики иностранцев, потому что считает, что нападки на нацизм – это нападки на Германию. Страх одиночества и относительно слабые моральные принципы помогают любой партии завоевать лояльность большой части населения, как только партия захватывает власть в государстве.
С. 204-205

В последние десятилетия «совесть» в значительной мере утратила свое значение. Представляется, что ни внешний, ни внутренний авторитет не играет большой роли в жизни индивида. Каждый совершенно «свободен», если только не нарушает законных требований других людей. Однако мы обнаруживаем, что авторитет, вместо того чтобы исчезнуть, сделался невидимым. На замену явной власти пришла «власть анонимная». Она маскируется под здравый смысл, науку, душевное здоровье, нормальность, общественное мнение. Она не требует ничего, кроме самоочевидного. Кажется, что она использует не давление, а лишь мягкое убеждение – мать ли говорит дочери: «Я знаю, тебе не понравится гулять с тем парнем», в рекламе ли говорится: «Выбирайте этот сорт сигарет – вам понравится их мягкость». Это та самая атмосфера тонкого принуждения, которая пронизывает всю нашу общественную жизнь. Анонимная власть более эффективна, чем открытая, поскольку никто не подозревает, что существует приказ, которому должно следовать. При наличии внешнего авторитета ясно, что имеется приказ и кто отдает его; человек может бороться против власти, и в этой борьбе могут развиться личная независимость и мужество. Однако если при интернализованном авторитете приказ, хоть и не тот внешний авторитет, который на самом деле его отдает, остается видимым, при власти анонимной и приказ, и тот, кто его отдает, делаются невидимы. Это похоже на то, как если бы в вас стрелял невидимый враг. Нет никого и ничего, против кого или чего можно было бы бороться.
С. 165-166

В мазохистском чувстве собственной малости мы обнаруживаем тенденцию к росту изначального ощущения незначительности. Как можно это понять? Можно ли предположить, что делая страх еще сильнее, человек старается его превозмочь? Действительно, именно это и делает мазохист. До тех пор пока я разрываюсь между желанием быть независимым и сильным и своим чувством незначительности и бессилия, я нахожусь в состоянии мучительного конфликта. Если мне удастся принизить себя до предела, если я смогу преодолеть осознание своей отдельности как человека, может быть, я спасу себя от этого конфликта. Чувствовать себя совершенно ничтожным и беспомощным – один из путей к этой цели; погрузиться в боль и страдания – другой; еще один – напиться до потери сознания. Мечтания о самоубийстве – последняя надежда, если все остальные способы не привели к успеху в том, чтобы избавиться от бремени одиночества.
С. 151-152

Другим и очень существенным отличием от учения Лютера является упор на важность нравственных усилий и добродетельной жизни. Не то чтобы индивид мог изменить свою судьбу какими-либо своими поступками, но сам факт того, что он способен на такие усилия, есть знак принадлежности к спасенным. Добродетели, которыми человек должен обладать, – скромность и умеренность (sobrietas), справедливость (iustitia) в том смысле, что каждый должен получить свою долю, и благочестие (pietas), соединяющее человека с Богом. При последующем развитии кальвинизма росла важность, придававшаяся праведной жизни и увеличивающимся усилиям, в силу идеи о том, что успех в мирской жизни как результат таких усилий есть знак спасения.   (о кальвинизме)

Если бы процесс развития человечества был гармоничным, если бы он следовал определенному плану, тогда обе стороны развития – растущая сила и растущая индивидуализация – были бы точно уравновешены. В действительности же история человечества полна конфликтов и борьбы. Каждый шаг в направлении растущей индивидуализации угрожает людям новой неуверенностью. Первичные узы, будучи разорванными, не могут быть восстановлены; человек не может вернуться в потерянный рай. Существует единственно возможное продуктивное решение для связи индивидуализированного человека с миром: его активное единение со всеми людьми, спонтанная активность, любовь и труд, которые снова соединят его с миром – но не первичными узами, а как свободного и независимого индивида.
С. 45

Таким образом, мы приходим к определению истинного идеала как любой цели, которая способствует росту личности, свободе и счастью, а ложного - как принудительно ведущего к иррациональной цели, субъективно привлекательной ( как влечение к подчинению), но в действительности вредоносному для жизни. Если мы принимаем это определение, то, следовательно, истинный идеал - это не какая-то скрытая сила, превосходящая индивида, а ясное выражение полного утверждения своего «я». Любой идеал, противоречащий такому утверждению, самим этим фактом доказывает, то, что это - патологическая цель.