Цитаты из книги Хризалиды

К счастью, у нас было достаточно времени, чтобы делать ошибки и на них учиться. Сознание, что пройдет еще несколько лет, прежде чем нам придется более или менее целиком положиться на собственные ресурсы, оберегало нас от отчаяния по поводу наших неудач. Кроме того, мы могли утешать себя тем, что, проживая собранные запасы, мы тем самым не даем им погибнуть втуне.

-У меня в книге сказано,что вокруг Лабрадора Дурные Земли или плохие Заросли, - заметил я.
-Есть книги,в которых говориться другое,но их не достанешь даже в Риго,не говоря уж о нашем захолустье.

Они считают себя венцом творенья, им ведь не к чему стремиться. Но жизнь-то полна перемен! Жизнь есть развитие. Если живущие не сознают этого, они обречены на гибель. Идея о совершенном человеке порождена величайшим тщеславием. Завершенный образ — это Кощунственный миф. Прежние Люди поверили в него и навлекли на себя Кару. Остались разбитые части мира, твой отец принадлежит к одной из них. Они ушли в прошлое, хотя сами этого не сознают Скоро они добьются стабильности — превратятся в ископаемых…

Но почему именно с нами? Это словно в газетах, когда читаешь об удивительных событиях, которые произошли с какими-то другими народами… непременно с другими! Ведь мы такие обыкновенные.

Я практически ничего не знал, например, о том, как поступают ко мне продукты питания, откуда берется чистая вода, как ткут и шьют мою одежду, каким образом канализация содержит города в чистоте и о других обыкновенных вещах. Наша жизнь представляла собой сложное взаимодействие специалистов, которые справлялись со своими обязанностями более или менее эффективно и требовали того же от остальных.

- спокойной ночи, сладкое суетное видение.

Разум есть способность использовать силы окружающего мира без разрушения этого мира

Теперь каждый должен уметь рассчитывать во всем на себя.

И это с  особенной силой заставила меня прочувствовать, как это тяжко-быть слепым.

– Вы знаете, беда в том, что катастрофа, несмотря ни на что, еще не дошла до сознания этих людей. И они не хотят браться за дело: им кажется, что это означало бы бесповоротный конец всему. А так они вроде бы застряли на даче, томятся и ожидают чего-то.

– Беда в том, что она жаждет быть боссом, – сказал мне Коукер. – Это у нее в крови и не имеет ничего общего с возвышенными принципами.
– Какая клевета, – сказал я. – Вы просто хотите сказать, что безупречность ее принципов обязывает ее взять на себя всю ответственность и, таким образом, направлять и наставлять всех остальных является ее долгом.
– Это одно и то же, – сказал он.
– Да, но лучше сказать так, – возразил я.

Нет, мне больно не за то, что потеряли мы, а за то, чего никогда не узнают наши дети.

"... чем больше племен встречаешь, тем чаще начинаешь задумываться: ведь все так же убеждены в своей правоте, как и мы. Ну, спрашиваешь себя: а откуда известно, что именно мы сделаны по образу и подобию Господа?"

— Но, дядя, если мы не будем стараться походить на Прежних Людей и пытаться восстановить те вещи, которые были утрачены, что же мы будем делать?
— Мы могли бы попытаться быть самими собой и строить этот мир — мир, который есть, а не тот, который был и ушел.

Как это странно, думал я, что столько людей имеют совершенно определённые, хотя и взаимоисключающие сведения относительно Божьих намерений.

Они — венец создания. Они — исчерпанное стремление. Им больше некуда двигаться. Но жизнь — это движение, этим она отличается от камня. Ее суть — перемена. Кем возомнили себя недавние хозяева мироздания, если рассчитывали остаться неизменными? Если живое отрицает изменение, оно ставит себя под угрозу. Если оно не приспосабливается, оно гибнет. Идея о завершенном человеке — это крайняя форма тщеславия: законченный образ — это святотатственный миф.