Сострадая читателям данной огромной рецензии, в свое оправдание могу сказать, что очень хотелось оставить заметки об этой важнейшей книге не только в историографии Первой мировой войны, но и вообще во всем корпусе исторической литературы. Изданная в 1962 году, книга получила Пулитцеровскую премию и стала образцом в своем жанре, фактически сделав нарративную историю столь популярной. В финале я еще скажу пару слов об этом, поэтому, если чтение рецензии утомит или захочется сохранить интригу, листая страницы «Пушек», то можно остановиться в любом месте и сразу перейти к последним абзацам.
Совершенно потрясающее начало книги, в котором описывается шествие коронованных особ и членов королевских фамилий на прощании с английским королем Эдуардом VII майским утром 1910 года в Лондоне. Описание ослепительного и великолепного зрелища собрания властителей мира в одном месте позволяет автору указать нам на то, что их мир в самое ближайшее время сначала будет потрясен до основания, а потом и разрушен войной, невиданного ранее масштаба. Тем не менее, повод позволяет Такман кратко остановиться на заслугах Эдуарда VII, многое сделавшего для сближения с Францией и создания Антанты. Немцы считали, что этот союз возник на почве общей нелюбви к Германии и, хотя «не знали точно, в чем именно они подозревают Англию, однако были уверены в её вероломстве». Конечно, Такман пишет шикарно - не только остро, но и остроумно. Говоря о надеждах немцев на растущий флот, она, например, пишет: «Бисмарк советовал Германии опираться на сухопутные силы, но его последователи, ни поодиночке, ни вместе взятые, не были Бисмарками». И далее: «Резкий, непостоянный, легко увлекающийся кайзер каждый час ставил разные цели, относясь к дипломатии как к упражнению в вечном движении».
Такман много внимания уделяет описанию взаимных обид крупнейших европейских государств. Так, например, Германия считала себя окруженной недоброжелателями и всеми силами укрепляла свое могущество, определяя милитаризм единственным для этого способом. В ответ Франция считала, что «в стремлении к господству Германия… считает своей основной политической задачей уничтожение Франции (цит. Клемансо)». Интересно написано о царской России: «…царь, о котором вряд ли можно было сказать, что он правит Россией в прямом смысле этого слова, был деспотом-автократом, а им, в свою очередь, правила жена, женщина с сильной волей, хотя и слабым умом. Красивая, истеричная и болезненно подозрительная, она ненавидела всех, кроме своих близких и нескольких фанатичных или безумных шарлатанов, которые утешали её отчаявшуюся душу. Царь, не наделённый умом и недостаточно образованный, по мнению кайзера, был способен лишь на то, «чтобы жить в деревне и выращивать репу». В то же время кайзер всячески пытался вырвать русского кузена из объятий Антанты, обращаясь к нему в написанных на английском письмах «дражайший Ники» и подписываясь «любящий тебя друг Вилли». Кайзер, в частности, говорил царю про французов: «Безбожная республика, запятнанная кровью монархов, не может быть подходящей компанией для тебя. Ники, поверь моему слову, Бог проклял этот народ навеки».
Две книги с прямо противоположными идеями в тот период властвовали над умами: «Великая иллюзия» Нормана Энджелла, утверждавшая, что в XX веке война уже невозможна в силу экономической взаимозависимости государств, и «Германия и следующая война» генерала фон Бернарди, в которой среди прочего были главы «Право вести войну» и «Долг вести войну». «Война, - утверждал фон Бернарди.- есть биологическая потребность, это выполнение в среде человечества естественного закона… борьбы за существование». Ясно дело, что оба типа прусских офицеров, которых выделяет автор - с бычьей шеей и с осиной талией – предпочитали читать вторую. С этой точки зрения, прощание с английским королем, чье прозвище было «Миротворец», которому посвящена 1-я глава книги, на самом деле - это прощание с мирной эпохой и канун войны, которую в Европе назовут «Великой».
Рассказывая о военных договорах, заключенных между европейскими державами, Такман приводит сравнение с кучей мечей, из которых нельзя достать ни один так, чтобы не задеть другие. Взаимные договоры между Германией и Австро-Венгрией с одной стороны и Францией и Россией с другой, гарантировали участие всех четырех стран в общей войне. В стремлении обеспечить буфер между Францией и Германией, Англия в свое время поддержала создание государства Бельгия, а затем подписала договор, обязывающий её защищать бельгийские нейтралитет и независимость. План нападения на Францию, разработанный начальником немецкого Генштаба Шлиффеном к 1906 году, был сконцентрирован на прагматичности и эффективности и поэтому предусматривал нанесение основного удара в обход французской линии обороны именно через Бельгию. Намного раньше, еще во времена Ватерлоо, другой «оракул» немецкой военной мысли Клаузевиц отвергал все, что задерживало кампанию и, предостерегая от затяжной войны на истощение, призывал искать победы в быстром генеральном сражении. А фельдмаршал фон Гольц писал, что «мы завоевали наше положение благодаря остроте нашего меча, а не остроте ума». Вот они, теоретические истоки первого блицкрига. Кроме немецкого генералитета в агрессивной политике Германии Такман обвиняет также и немецких философов - Фихте, Гегеля, Ницше, Трейчке, - в той или иной мере воспитавших в нации «безрассудную иллюзию воли, полагавшей себя абсолютной».
В свою очередь, генералитет Франции прекрасно понимал планы и устремления германских коллег, однако атака через Бельгию его совершенно не пугала. Такман убедительно обосновывает, что не в обороне видели свою военную удачу французы: страна, не так давно пережившая позор поражения в франко-прусской войне (1870), жила желанием реванша и возвращения аннексированных земель Эльзаса и Лотарингии. Боевой дух Франции был как никогда высок и кратчайший путь к Берлину лежал не через Бельгию, а через Рейн, по прямой. То есть, французскому Генштабу было все равно, что планирует делать немцы в Бельгии - его цель была в нанесении собственного сокрушительного удара и поэтому, чем больше немецких войск было на правом фланге, тем меньше их было перед основными французскими силами. Главный военный теоретик Франции - генерал Фердинанд Фош - проповедовал, что основной фактор успеха в сражении - воля к победе, а его последователь полковник Гранмезон в Высшей военной школе развивал теорию о «наступлении до предела». Эти метафизические по сути идеи были восторженно восприняты французской армией, мечтавшей об отмщении и жаждущей быстрой победы в стремительной атаке. Такман также цитирует Виктора Гюго, с присущим ему литературным талантом призывающего французов воспрять, копить силы и отливать пушки, если кратко. После перечисления исключительно наступательных положений нового французского Полевого устава, автор метко отмечает, что в противовес этой атакующей стратегии, сама география страны диктовала стратегию оборонительную. При том, что «большое число генералов не только не способно вести войска за собой, но даже следовать за ними», а армия упрямо не желала даже в 1912 году отказываться от красных рейтуз и кепи в своей форме, хотя весь мир уже прагматично переходил на хаки. Считалось, что одеть французскую армию в грязный позорный цвет - это затея сторонников Дрейфуса и масонов. Кроме того, во французском генштабе существовало заблуждение, что резервисты настолько существенно уступают в подготовке и мотивации солдатам действующей армии, что их не стоит рассматривать в качестве решающего фактора увеличения численности войск. Что совершенно не соответствовало немецким взглядам на природу будущей войны, предусматривающим массовую мобилизацию для формирования штурмовых батальонов.
Затем наступает очередь анализа британских военных приготовлений. Британские планировщики Эшер, Френч, Робертсон полагались на боевую мощь флота, и вовсе не надеялись на французов, считая, что немцы их сразу же разобьют и собирались вести боевые действия в Бельгии самостоятельно. Лорд Фишер, в свою очередь, полагал, что кампания во Франции является «самоубийственным идиотизмом» и что единственная стоящая сухопутная операция - это стремительный морской десант на берегу Балтийского моря в 90 милях от Берлина с целью сковать силы противника. Постепенно, однако, Британия была вынуждена вступить во взаимодействие с Францией в части планирования совместных боевых действий, сосредоточившись на переброске экспедиционного корпуса из 6-7 дивизий на материк и защите морских коммуникаций флотом. Локомотивами этого взаимодействия стали Генри Уилсон и французы Фош, Жоффр и Кастельно. Генерал Уилсон на велосипеде неоднократно лично объезжал бельгийскую границу, оценивая топографию районов будущих сражений. Из уважения к нему генерал Жоффр обозначил экспедиционные английские войска в французских планах как “Армия W”. При этом все понимали, что только в случае нападения Германии на Бельгию, Франция может рассчитывать на вступление в войну Англии. К июлю 1914 года планирование было успешно завершено, операция по высадке экспедиционного корпуса была детализирована вплоть до определения мест, где солдаты будут пить кофе.
Глава, посвященная России, называется «Русский «Паровой каток» и начинается фразой «Русский колосс оказывал на Европу колдовское воздействие». Такман остро критикует царизм, считая его реакционным и устаревшим режимом, который в последнее время проиграл Крымскую войну, исключительно за счет численного преимущества кое-как справился с турками на Балканах и ничего не смог противопоставить Японии в Русско-японской войне. «Главными недостатками русской армии были плохая разведка, пренебрежение маскировкой и режимом секретности, отсутствие скрытности и быстроты действий и неповоротливость частей, безинициативность и неумелое руководство войсками». Огромные расстояния и гигантская численность армии военного времени (6 млн чел) при недостаточности жд инфраструктуры никак не позволяли уложить мобилизацию и выход на позиции в планируемые западными союзниками 15 дней. Немцы учитывали этот фактор и готовились победить французов до того, как Россия сможет начать полноценное наступление в Восточной Пруссии. На основании информации английского военного атташе об отсутствии теннисных кортов в отдаленном гарнизоне на афганской границе, делается вывод о лености и отсутствии интереса к физическим упражнениям. Тут, хотя во многом относительно царизма она и права, Такман уподобляется другим критикам российского образа жизни, совершенно не понимая самой сущности русского отношения к войне. Отсутствие тенниса, например, никак не мешало русским силами одной казачьей сотни по несколько дней без еды и воды в условиях пустыни отражать атаки тысяч конных кокандцев. Исключительно негативно автор относится к императору Николаю II, считая его неумным и апатичным монархом, заинтересованным исключительно в сохранении режима личной власти. В качестве военного теоретика представлен военный министр Сухомлинов, причем в самых уничижительных характеристиках ретрограда, интригана, казнокрада и сластолюбца, которому до своей службы и вовсе не было никакого дела. К тому же он водил близкую дружбу с резидентом австрийской разведки, что выяснилось уже после начала войны, а книгу своих мемуаров, написанную уже в эмиграции, посвятил канцлеру. Параллельно, за шесть лет, предшествующих войне, в российском Генштабе сменилось шесть начальников, что явно не способствовало стратегическому планированию. Не были предприняты даже самые необходимые меры по технической подготовке к ведению войны, так, например, вся русская армия имела 60 батарей тяжелой артиллерии против 381 в немецкой. Такман утверждает, что Сухомлинов с презрением отвергал идеи о главенствующей роли огневой мощи на полях сражений, свято веря в преимущество штыка перед пулей и снарядом. Более позитивным деятелем автору видится Великий князь Николай Николаевич, отвечавший за реформирование русской армии, часто бывавший во Франции и много общавшийся с Фошем. Однако его влияние было сильно ограничено интригами Сухомлинова и неприязнью императрицы. План русской кампании предусматривал в случае войны наступление на Восточную Пруссию двумя армиями справа и слева от Мазурских болот, однако немцы ожидали именно такого решения и именно к нему тщательно готовились.
Покончив с описанием диспозиции, автор приступает собственно к началу Первой мировой войны. Причем на удивление делает это быстро и, я бы даже сказал, схематично. Убийство сербскими экстремистами 28 июня 1914 года наследника австрийского престола эрцгерцога Фердинанда послужило причиной жестокого Европейского политического кризиса. 5 июля Германия заверила Австрию в своей военной поддержке и 23 июля был предъявлен ультиматум Сербии, половину пунктов которого были не приемлемы для гордых южных славян. 28 июля Австрия объявила войну Сербии и уже на следующий день обстреляла Белград. 30 июля Россия для защиты Сербии объявила всеобщую мобилизацию, а 31 июля Германия потребовала ультиматумом отменить её. Мир замер на краю. «Придя в ужас при виде открывшейся бездны, государственные деятели, на которых лежала главная ответственность за судьбы своих стран, попытались отступить назад, но неумолимая сила военного планирования тащила их вперёд, всё дальше и дальше». То есть, Такман между строк считает, что генералитет во всех странах-участниках конфликта столь долго и методично готовился к предстоявшей войне, что никак не мог упустить возможности наконец-то принять в ней участие.
Германия после обращения кайзера с дворцового балкона перед толпами берлинских рабочих (которые в большинстве своем были социалистами, но из-за страха перед «славянскими ордами» мгновенно «обратились от Маркса к Марсу») объявила мобилизацию и понеслось… Два миллиона человек с немецкой педантичностью были призваны, экипированы, вооружены, сформированы в части и соединения, перевезены в места сосредоточения. Как пишет Такман, для перевозки только одного из 40 немецких корпусов требовалось 6010 вагонов или 140 поездов. И они были готовы для этого. Одновременно с этим канцлер был совершенно подавлен перспективой войны на два фронта с Россией и Францией (и Англией). Однако, вместо того, чтобы добиться нейтралитета французов любой ценой, с необоримым прусским упрямством он направил в Париж жесткий ультиматум с угрозами. Тут подоспели англичане с туманными предложениями, понятыми немецким послом-англофилом Лихновским в контексте обещания не вступать в войну, если Германия нападет только на Россию. Кайзер с надеждой уцепился за эту возможность и буквально за час до вторжения в Люксембург потребовал от начальника Генштаба Мольтке развернуть все армии на восток. Упрямый племянник «великого дяди» категорически отказал своему кайзеру, заявив, что «раз планы разработаны и утверждены, изменить их нельзя». Такман с явным сожалением пишет, что уже после войны появились свидетельства того, что подобная железнодорожная операция могла быть проведена и что, более того, у предусмотрительных немцев и на этот счет был составлен соответствующий план. Кайзер все равно приостановил вторжение, в ожидании нейтралитета Франции и Англии, но тут Лихновский понял, что заблуждался насчет позиции английского кабинета. Кайзер уже на ночь глядя вызвал к себе Мольтке и, накинув военную шинель на ночную рубашку, чтобы придать торжественности моменту, заявил, что «теперь вы можете делать все, что хотите». Глубоко потрясенный Мольтке, собственно говоря, так и поступил. При этом первый приказ кайзера о приостановке вторжения в войска так и не пришел, поэтому в назначенный заранее час, вечером 1 августа 1914 года, пехотная рота лейтенанта Фельдмана въехала на грузовиках в местечко под названием Труа-Вьерж - Три Девственницы, что было воспринято миром как иносказание - Люксембург, Бельгия и Франция. А в Петербурге, ввиду отсутствия ответа на ультиматум, немецкий посол вручил ноту об объявлении войны. Немцы в данном случае действовали неразумно, объявляя войну стране, в которую на данном этапе не собирались вторгаться, но этого требовал их дипломатический протокол, а приверженность к порядку у них всегда была маниакальная.
Во Франции, как обычно, чехарда с правительствами (предпоследний кабинет просуществовал три дня) вынесла на ключевые позиции людей достойнейших, и вот премьер-министр предложил отвести все войска на 10 км от границы, чтобы все увидели, кто тут агрессор, а министр флота забыл отправить корабли защищать Ла-Манш. Во втором случае чиновник тут же был заменен на бывшего министра образования. Тем не менее, несмотря на еще вчера существовавшие разногласия французов и их правительства, президент Пуанкаре и премьер Вивиани на улицах были встречены единодушным «Vive la France!». Страна в едином порыве, как и немцы, была готова воевать. Главный пацифист Франции, последовательный противник войны и мобилизации - лидер социалистов Жан Жорес был убит 31 июля выстрелом в голову в кафе «Круассан» обезумевшим националистом. Власти ожидали массовых протестов и готовились арестовать 2501 человека из списка самых неблагонадежных, однако 80% этих активистов уже подали заявление о добровольном зачислении на военную службу. Генштаб в лице Жозефа Жоффра настаивал на немедленной мобилизации, но правительство медлило, ожидая прояснения позиции замешкавшихся англичан и не спеша прояснить свою собственную позицию относительно договорных обязательств нетерпеливым русским и требовавшим ответа на свой ультиматум немцам. Наконец решение было принято, мобилизация была объявлена и на улицах заиграла «Марсельеза», причем играли ее, в основном, музыканты из Венгрии. В это время в Англии либеральный кабинет министров никак не мог прийти к решению, воевать ли англичанам за Францию или нет. Гиперактивный Черчилль сначала привел флот в боевую готовность, а затем и вовсе объявил мобилизацию моряков, его политический противник Ллойд Джордж пытался разыграть антивоенную карту, часть кабинета грозила уйти в отставку, если их мнение не будет учтено, а премьер Асквит был настолько увлечен своим романом с молодой Венецией Стэнли, что у него физически не было времени как следует подумать о судьбах мира и войны - он писал ей по три-четыре письма в день. О последнем казусе Такман ничего не сообщает, из чувства приличия, а может тогда еще не было опубликовано богатое эпистолярное наследние Асквита, однако, Роберт Харрис свой недавний роман, посвященный этой удивительной истории, прямо назвал «Пропасть» и всем своим текстом жестко намекает, что Асквит как глава кабинета в тот момент никак не соответствовал суровым требованиям эпохи. При этом опытный министр иностранных дел Грей не сомневался, что немцы не изменят своей природе и непременно вторгнутся в Бельгию, что будет означать для Англии войну.
Когда читаешь в беспристрастном и одновременно очень драматичном изложении Барбары Такман историю разворачивания мировой войны, охватывает странное чувство предопределенности всего этого безумия - выстрелы в Сараево (которым она вообще не уделяет никакого внимания, подчеркивая тем самым, что повод мог быть какой угодно) запустил последовательность событий, каждое из которых влекло за собой еще более серьезные последствия, определяющие дальнейшее трагическое развитие конфликта. Геополитические амбиции, мечты о могуществе, жажда реванша, внутренняя политическая необходимость, вековые противоречия и борьба за влияние и ресурсы не оставляли государствам как системам опции использовать здравомыслие и рассудительность. Вся мировая политика тогда была исключительно политикой милитаристской, предполагавшей, что только военная сила в состоянии обеспечить правоту государства на мировой арене. И в момент, когда обстоятельства потребовали проявления решимости, лидеры, служащие этому культу силы, не имели ни одного шанса предотвратить падение своих стран в пропасть войны, невиданной никогда ранее по масштабам человеческих жертв.
Понимая, куда дует ветер, Бельгия, твердо придерживаясь нейтралитета, все же начала мобилизацию. Одновременно, король Альберт написал кайзеру письмо, напоминая о родстве и призывая подтвердить чистоту намерений. В качестве ответа вечером 2 августа немецкий посол фон Белов вручил Брюсселю ультиматум, который, кстати, уже четыре дня ждал своего часа у него в сейфе. В тексте, над которым работал цвет немецкой политической элиты, Бельгии предлагалось пропустить германскую армию через свою территорию для нанесения упреждающего удара по готовящейся к нападению французской армии. И тогда Германия будет к Бельгии благосклонна. «В 1914 году слово «слава» произносили без смущения, и честь была не пустым звуком для людей, кто верил в нее», - пишет Такман, описывая мотивацию бельгийцев. Несмотря на нейтралитет и общую слабость, бельгийская армия была готова воевать, единственно, что у нее до сих пор не было тяжелых пушек, поставка которых была задержана немецкой фирмой Круппа, где был размещен заказ. Король Альберт принял командование и сразу же приказал взорвать мосты и туннели на границе.
В Англии кабинет министров продолжал спорить и распадаться, одновременно была начата мобилизация, а министр иностранных дел сэр Грей призвал Парламент поддержать вступление в войну в случае вторжения в Бельгию. При этом все стороны считали, что война продлится недолго - всего лишь несколько месяцев. Кайзер говорил своим солдатам, что они вернутся раньше, чем начнут падать листья, а русские офицеры раздумывали, брать ли с собой в войска парадный мундир для въезда в Берлин. И лишь немногие предвещали худшее. Например, одиозный лорд Китченер (именно плакат, где усатый лорд тычет пальцем и призывает записываться британцев в армию, стал символом этой войны), который отводил на войну три года для начала, и говорил, что «такая нация, как Германия, взявшись за дело, бросит его лишь тогда, когда будет разбита наголову».
Утром 4 августа, не дождавшись капитуляции, немецкие пехотные бригады вторглись в Бельгию. На границе их встретили только бельгийские жандармы в сторожевых будках, которые, тем не менее, открыли огонь. Король Альберт запросил помощи у стран-гарантов бельгийского нейтралитета, и под восторженные крики сограждан отправился в парламент, где выступил с патриотической речью. Для понимания стиля Барбары Такман отмечу, что автор обращает внимание читателя на то, что американский посланник Уитлок в своем дневнике описал, как внимательно следил за выступлением отца двенадцатилетний наследник в матросском костюмчике. Американец вопрошал: о чем думал этот мальчик? Вспомнит ли он через много лет эту сцену? Одним предложением Такман отвечает: «Мальчик в матросском костюмчике, став королём Леопольдом III, капитулировал в 1940 году, когда повторилось германское вторжение».
А в это время в Париже шел парад: «Проезжали кавалерийские полки; кирасиры в блестящих металлом нагрудниках, с длинными чёрными султанами из конского волоса на шлемах, ещё не догадывались, что уже превратились в анахронизм». Интересно было прочитать, что Британия со всей свойственной ей высокомерностью сначала отвергла предложение Турции заключить военный договор, а затем в преддверии войны конфисковала два современных линкора, построенных ею же для Турции, причем оба были оплачены за счет собранных турецким народом денег, пообещав позже вдумчиво рассмотреть возможность урегулирования финансового вопроса. Потрясенные турки тут же заключили договор с немцами. Стоило ли участие Турции в войне на стороне противника двух линкоров? - вопрошает Такман.
А в это время в Средиземноморье два немецких быстроходных крейсера «Гебен» и «Бреслау» навели шороху, угрожая транспортировке французских колониальных войск из Африки в Европу. Их разыскивала английская эскадра, а когда нашла, то не смогла вступить в бой, так война еще была не объявлена и немцы ускользнули. Непосредственно перед этим немецкий адмирал Сушон, нарушив приказ немедленно двигаться в Константинополь, добрался до французских портов в Северной Африке и открыл артиллерийский огонь, подняв перед этим для маскировки … российские флаги. Затем немецкие крейсеры все-таки отправились в Константинополь, а англичане четырежды упустили возможности поймать их, хотя и смогли один раз вступить в безрезультатную перестрелку. Проход крейсеров через Дарданеллы, разрешенный турками (а конкретно решение принял один человек - военный министр Энвер-паша), привел в итоге к вступлению Турции в войну и кровавейшему сражению за Галлиполи (Дарданелльская операция), в котором с обеих сторон погибли свыше 300 тысяч человек. Пытаясь сохранить нейтралитет, турки по соглашению с Германией объявили приход крейсеров поставкой по контракту, подняли над ними турецкие флаги, а на немецкие команды надели фески. Но именно с этих крейсеров под турецкими флагами немецкий адмирал Сушон в начале ноября 1914г обстрелял Одессу, Севастополь и Феодосию, после чего страны Антанты объявили войну Турции, а Болгария, Румыния, Италия и Греция были втянуты чуть позже. В свойственной ей манере исследовать развилки истории, Барбара Такман как бы намекает, что все могло бы сложиться совершенно иначе, если бы англичане проявили не только больше внимания к Турции, но и больше сообразительности и не пропустили бы «Гебен» и «Бреслау» в Черное море.
Тем временем перед немецкой армией вторжения стояла задача штурма укреплений Льежа и Намюра, защищавших переправы через Маас. 6 больших льежских фортов и 6 укреплений поменьше имели около 400 пушек различного калибра, в том числе 210-мм гаубицы. Немцы не ждали, что бельгийцы отвергнут ультиматум, однако, к штурму были готовы. Чего не скажешь об их противниках, которые в стремлении демонстрировать политику нейтралитета совершенно не подготовились к длительной осаде. Однако при первой же попытке форсирования бельгийская пехота, которую немцы считали «бумажными солдатами», открыла огонь и, потрясенные потерями, германские войска тут же развернули весь спектр репрессий против мирного населения, включая расстрелы заложников и священников (их считали организаторами партизанского сопротивления), сожжение деревень вместе с жителями. Через несколько дней бельгийские части оставили Льеж и отошли, однако форты продолжали активно сопротивляться, огрызаясь пушками и пулеметами, заставляя немцев ждать прибытия тяжелых осадных орудий. В это же время, в соответствии со своей доктриной Франция не пришла Бельгии всеми силами на помощь, а приступила к наступлению в Вогезах, захватив город Мюлюз, где парад ее войск был радостно встречен этническими французами и злобно этническими немцами. Буквально через пару дней немцы отбили город назад, тут же приступив к репрессиям против преждевременно радовавшихся. Вера главнокомандующего Жоффра в то, что сражения выигрываются в основном силой духа и упорством столкнулась с суровой реальностью. Однако, французский генштаб продолжал непоколебимо придерживаться своего «Плана-17» и поэтому даже сообщение коменданта крепости Мобеж о переправе 5-6 немецких корпусов через Маас в Юи было воспринято как вымысел перепуганного пораженца, которого тут же отстранили от руководства. И это при том, что король Альберт неоднократно предупреждал французских союзников, что в случае прорыва немцев его армия будет вынуждена отступить на север в Антверпен, чтобы сохранить хоть клочок бельгийской земли. И хотя 12 августа спешившиеся бельгийские кавалеристы под Халеном нанесли поражение эскадронам фон Марвица, в упор расстреливая его атакующих отборных улан, под Льеж уже пришли огромные осадные орудия. 420-мм «Большая Берта» Круппа и 305-мм «Шкоды» за 6 дней разрушили бастионы и сломили сопротивление всех 12 льежских фортов. Последним пал форт Лонсэн, в котором немцам удалось в бессознательном состоянии захватить в плен генерала Лемана, непреклонного командующего обороной Льежа.
В это время в Англии на уровне Военного совета проходили ожесточенные споры об отправке Британского экспедиционного корпуса на материк. «Фраки» и генералы препирались по поводу необходимости этой меры, причем наиболее авторитетный из военных - лорд Китченер считал, что 6 дивизий не в состоянии решить судьбу континентальной войны, дивизий должно быть 70, и нужно сохранить эти 6 дивизий регулярной армии, сделав ее костяком армии, формируемой из резервистов. Так или иначе, 10 августа первые английские солдаты высадились в Руане, где их встретили с такой помпой, «будто они прибыли, чтобы совершить обряд искупления за Жанну д’Арк» (именно в Руане англичане ее сожгли за 500 лет до этого). Марш британского корпуса на Монс был «осыпан розами», солдат бесплатно кормили и поили, женщины бросали в воздух чепчики. У Барбары Такман есть еще такая манера чуть забегать вперед, интригуя. Конкретно в данном случае она пишет, что скоро эти же люди увидят спины бегущих назад английских солдат.
Французы двумя колоннами наступали на Лотарингию по естественным коридорам между холмов, где немцы уже давно подготовили укрепленные позиции. Верная названию своей книги, автор отмечает, что выбить их оттуда могли только знаменитый «порыв» атакующих или тяжелая артиллерия. И тут же, говоря об отсутствии у французов последней, цитирует офицера французского генштаба: «Сила французской армии в легкости ее пушек». А севернее, командующий французской 5-й армией интеллектуал Ланрезак обреченно и безуспешно пытался отговорить свое руководство приказывать ему наступать через Арденны, открывая свой левый фланг буквально неописуемым немецким силам, сосредоточиваемым на Маасе. Ему никто не верил и игнорировал. И так почти до тех самых пор, пока его подразделения не вступили в бои с передовыми немецкими частями. У немецких штабных офицеров были свои проблемы схожего свойства. Так, например, они все время ждали переброски французских резервов на север к Маасу и никак не могли понять, почему этого не происходит. Как пишет Такман, «извечная проблема войны, состоявшая в том, что противник отказывается себя вести так, как ему следовало бы в его же лучших интересах, не давала немцам покоя». В итоге, «неопределенность войны» запутала планомерных германцев и их штаб не устоял перед настоятельными требованиями ищущего военной славы баварского принца Рупрехта разрешить его армии атаковать французов в Лотарингии, вместо того, чтобы отступать, заманивая их в «мешок», как предусматривалось планом кампании. В то же время, король Альберт, так и не дождавшись ощутимой поддержки от союзников, к концу второй декады августа отвел бельгийскую армию к Антверпену, оставив форты крепости Намюр встречать нашествие трех немецких армий в одиночестве. Впрочем, к Намюру спешили части генерала Ланрезака, самостоятельно определившего основное направление немецкого удара и пытавшегося его остановить. Продвигающиеся по Бельгии немецкие части сразу же столкнулись с партизанским движением - обрывы проводов связи, выстрелы снайперов, - и немедленно приступили к массовым репрессиям: в Аэршоте солдаты фон Клука расстреляли 150 мирных жителей, а в Динане солдаты фон Хаузена убили 664 человека. Такман пишет, что бельгийские кладбища полны табличек «расстрелян немцами в 1914», к которым позже добавились такие же с датой 1944. Как эти народы могут уживаться вместе в НАТО? При этом командующий армией фон Хаузен, например, никак не мог понять враждебности бельгийского народа и вечно удивлялся, почему немцев так ненавидят. Скажем, его расстроил отказ графа д’Эггремона разговаривать с ним во время ужина в его захваченном поместье. Наговаривают на Хаузена, наверное, добрейшей души человек, мог же и пристрелить старика. Причем массовые расстрелы не были спонтанной реакцией на агрессию бельгийцев, а заранее продуманной политикой приведения их к покорности с целью ускорения продвижения войск. Трое суток 320 тысяч солдат армии фон Клука маршировали парадом через Брюссель, повергнув жителей столицы в ужас.
Дальнейшее развитие событий, начиная с 21 августа, Барбара Такман описывает в главе с красноречивым названием «Разгром: Лотарингия, Арденны, Шарлеруа, Монс». Вместе эти четыре битвы определили исход так называемого Пограничного сражения. Французский наступательный порыв, разбившись, где о немецкую подготовленную оборону, а где о немецкие яростные контратаки, был погашен. В этих первых серьезных боях были обозначены приоритеты новой военной тактики, основы будущей траншейной войны. В Лотарингии войска Рупрехта выдержали натиск французов и сами успешно перешли в наступление. Автор пишет: «Так впервые проявила себя у Моранжа сила обороны, которая превратила войну, начавшуюся как мобильную, в четырехлетнюю позиционную, поглотившую целое поколение европейского населения… В течение четырех долгих лет бесконечного, безжалостного и бесполезного убийства воюющие стороны бились лбами о стену обороны». 21 августа в лесистых Арденнах в условиях тумана немецкая и французские армии столкнулись лоб в лоб на встречных курсах, не имея возможности оценить силы друг друга, и вступили в ожесточенное сражение. Немцы косили французов из пулеметов, а те отвечали залпами шрапнелью из 75-мм пушек. Такман цитирует воспоминания очевидцев о том, что на поле боя «тысячи мертвых продолжали стоять, поддерживаемые сзади рядами тел, лежащих друг на друге». В Арденнах буквально за несколько дней «французская стрела» была сломана, не достигнув цели. Да, на правом фланге в Бельгии немцы сосредоточили свои основные силы, но это не означало, что центр их фронта из-за этого был чрезмерно ослаблен.
Английский корпус Френча под Монсом и армия Ланрезака под Шарлеруа фактически вели два разных сражения, несмотря на то, что находились весьма близко друг к другу. Отношения между командующими сразу же не сложились и это сказалось на оперативном взаимодействии. Френч был не намерен подчиняться французам, с Ланрезак был разочарован заносчивостью и медлительностью англичан и считал, что полагаться на них нельзя. К этому моменту противник по численности превосходил войска союзников на этом фланге вдвое. Французская военная доктрина не знала слова «оборона», поэтому солдаты Ланрезака не были обучены окапываться, ставить проволочные ограждения и пулеметные гнезда, а просто бросались в контратаку с барабанным боем и развернутыми знаменами. И повсеместно были отброшены назад с огромными потерями. Однако их шрапнель из 75-мм полевых пушек также собирала свой кровавый урожай среди атаковавших плотными рядами немецких солдат. Ланрезак обратился с письменной просьбой к Френчу атаковать немецкий фланг, чтобы ослабить его напор, на что англичанин ответил вежливым отказом. Ланрезак, не имея четких указаний от Генштаба и получая самую ужасную информацию со всех сторон - о поражении и отходе 4-й армии справа от него, о возможности прорыва немцев в зазор между его армией и англичанами, о поражении в бою практически всех его корпусов и бригад, и, наконец, об оставлении бельгийцами крепости Намюр, принял решение спасать свою 5-ю армию от окружения и отступать. Впоследствии именно за это решение Ланрезака объявили виновным в провале французского августовского наступления и выбрали в качестве «козла отпущения». Сам Ланрезак оправдывался в духе того, что он проиграл сражение, но спас Францию.
В это время под Монсом английский разведывательный полуэскадрон обнаружил немецкую разведку из четырех улан, настиг их и уничтожил. Капитан Хорнби получил за это орден. «Война началась по всем правилам и обещала самые ободряющие результаты»,- с издевкой пишет по этому поводу Такман. Фельдмаршал Френч тем не менее проявил осторожность, отказался от наступления, приказал занять линию обороны вдоль берега канала, а его саперы взорвали мосты через него. 23 августа попытки солдат фон Клука форсировать канал при поддержке артиллерийского и пулеметного огня превратились в ожесточенное сражение с большими потерями с обеих сторон. К вечеру упорно и умело оборонявшиеся англичане были вынуждены отступить на вторую линию обороны, но и немцы не имели сил преследовать их, нуждаясь в передышке. Наутро фон Клук намеревался подтянуть еще два своих корпуса и уничтожить противника, а англичане, не имевшие представления об истинной силе врага перед ними, были готовы контратаковать, наученные теоретиком тотального наступления Уилсоном, возглавлявшим их штаб. Но, своевременно получив информацию об отступлении армии Ланрезака и сведения о реальном составе армии фон Клука от Жоффра, Френч принял решение немедленно отступать. Сражение за Монс вошло в пантеон боевой славы англичан и, говоря об этом, Такман ничуть не умаляет их героизм, однако не может удержаться, чтобы не напомнить, что их потери составили 1600 человек, а потери французов за 4 дня боев - 140 тысяч человек, - вдвое превышают численность всего британского экспедиционного корпуса.
Глава, посвященная началу войны в Восточной Пруссии, называется «Казаки!». Такман описывает ускоренные приготовления России к ведению боевых действий против Германии и то давление, которое на нее оказывала Франция, призывая ускориться. В качестве подтверждения искреннего намерения русских как можно скорее исполнить союзнический долг, автор приводит введение «сухого закона» на период мобилизации. Нужно заметить, что Такман свойственно определенным образом подшучивать над представителями всех наций и народов, о которых она пишет, и русских эта участь также не избежала. Так, например, рассказывая об отсутствии взаимодействия между двумя российскими армиями генералов Ренненкампфа и Самсонова, сорвавшего их сроки совместного развертывания, автор пишет: «В любом случае приверженность к соблюдению временных графиков не принадлежит к числу достоинств русского народа». Приблизительно в таких же выражениях описывается неподготовленность наступления: солдаты не накормлены, связи нет, тыл отстал, из-за разных размеров колеи жд логистика нарушена, огневой мощи недостаточно и тд и тп. Тем не менее, немецкие корпуса Макензена и фон Белова, пытавшиеся атаковать под Гумбинненом при отсутствии преимущества внезапности, были сокрушены мощью артиллерийского огня русских и были вынуждены бежать. А втравил их в эту историю корпус фон Франсуа, который незадолго до этого нарушил приказ на оборону, самовольно атаковал русские части и добился некоторых успехов. В целом немцы потерпели в этом сражении поражение и начали отступать до Вислы, а может и за нее, стараясь сохранить фронт и избежать разделения армии на две части. В этот критический момент кампании, командующий Виленской армией Ренненкампф принял решение не преследовать немцев, а остаться на удерживаемых позициях. Итогом этого решения, как всем хорошо известно, стал провал всей операции и гибель Варшавской армии Самсонова. Хорошо помню, как еще в детстве читал миниатюру Пикуля, посвященную этим событиям, так Пикуль прямо обвинял Ренненкампфа в предательстве или, как минимум, в преступной некомпетентности. Такман приводит все известные доводы против Ренненкампфа, включая его немецкое происхождение, но, как и в случае с Ланрезаком до этого, находит и оправдания, в частности, усталость войск, растянутые линии снабжения, недостаток боеприпасов. Несмотря на отсутствие взаимопонимания в руководстве штаба немецкой 8-й армии, было все же найдено единственно верное решение - оставить слабые заслоны перед неподвижно застывшими войсками Ренненкампфа и, воспользовавшись широко разветвленной жд сетью, перебросить все 3 корпуса на юг, во фланг наступавшей армии Самсонова. Немецкий генштаб сменил руководство 8-й армией, прислав спешно вызванного из отставки возрастного и малоизвестного генерала Гинденбурга и приданного ему начальником штаба уже очень известного генерала Людендорфа, «героя Льежа», только что штурмовавшего бельгийскую крепость. Союз этих двух вояк в итоге определил в дальнейшем судьбу последних лет имперской Германии, пишет Такман.
Возглавив штаб 8-ой армии, Людендорф поспешил вступить в сражение с Самсоновым, пока бездействие Ренненкампфа позволяло это сделать. Перехватывая обмен приказами русских командиров в открытом эфире, немцы совершенно точно знали, где ждать войска Самсонова, который считал, что его армия будет преследовать отступающие силы единственного германского корпуса, и 25-26 августа были готовы атаковать в районе Танненберга силами всех своих трех корпусов. «Никогда еще, если не считать случая, когда грек-предатель провел персидские войска в обход Фермопильского ущелья, полководцу не сваливалась такая удача»,-описывает ситуацию автор. Развитие событий усугублялась совершенно бездарным общим командованием из штаба фронта, где его командующий Жилинский отдавал оторванные от реальности приказы и игнорировал справедливые опасения Самсонова, обвиняя его в трусости. Также следует учитывать, что солдаты Самсонова были измучены бесконечными маршами и голодали из-за отсутствия снабжения. Развернувшееся сражение с самого начала развивалось в пользу германцев, в первую очередь из-за четкого понимания их штабом диспозиции и намерений войск противника, преимущества в артиллерии и лучшей логистики. Однако солдаты Самсонова ожесточенно сражались и, хотя Такман приводит примеры оставления своих позиций и бегства с поля боя, битва продолжалась в течение нескольких дней. Около 300 тысяч человек пытались уничтожить друг друга в полосе фронта длиною около 65 км. Прорвав фланги армии Самсонова, немцы смогли осуществить ее окружение и, фактически, уничтожили ее. Такман приводит цифры потерь русской армии: 30 тысяч погибших и 90 тысяч пленных. Википедия приводит несколько иные цифры: 26 тысяч погибших и 50 тысяч пленных. Так или иначе, на поле боя погибли 10 генералов и 9 были взяты в плен. Потери немцев также были велики. Генерал Самсонов погиб в окружении, скорее всего, застрелился. Как пишет его начальник штаба Постовский, бывший с генералом практически до самого конца, Самсонов поступил как «благородный Командующей армией, не пожелавший пережить постигшего его армию несчастья». Следует признать, что это было одно из самых страшных поражений русского оружия в истории. Такман цитирует слова Самсонова, сказанные им английскому офицеру Ноксу незадолго до гибели: «Сегодня удача на стороне врага, в другой раз она будет на нашей». Конечно, автор не может не упомянуть, что с 26 августа по 10 сентября на Галицийском фронте русские войска нанесли сокрушительное поражение австро-венграм под Лембергом, убив и ранив около 250 тысяч человек и захватив 100 тысяч пленных. От этого поражения Австро-Венгерская империя уже никогда не оправится.
Вернувшись на поля Бельгии, автор препарирует изменение взглядов на войну в Европе. Рассказывая о различных причинах приветственного отношения к войне, она цитирует, в том числе, Томаса Манна, который позже пояснял, что немцы, как самый трудолюбивый и образованный народ в Европе достоин доминирования и главенствующей роли на континенте. В целом, многие представители поколений, уже более 40 лет не знавших «большой войны», смотрели на войну даже с надеждой, как на способ очищения и благородного подвига. И при этом отмечается отсутствие особой ненависти к противнику в первые дни войны - ведь его мотивы вполне понятны и ясны. Однако, все изменилось после того, что немецкие оккупанты сделали с Бельгией. Захваты заложников, массовые расстрелы мирных жителей, сожжение деревень и городов, грабеж и насилие, угон населения на работы в Германию - война быстро приобрела привычный средневековый людоедский характер. В Динане, где саксонцы фон Хаузена расстреляли 612 человек заложников, самому младшему убитому - Феликсу Фиве - было три недели от роду. Фон Хаузен позже высказался по этому поводу в духе того, что бельгийцы сами виноваты, нарушив своим сопротивлением международное право. Но самое ужасное впечатление на весь мир произвело уничтожение старинного города Лувен, который горел 6 дней вместе с жителями, почти всеми домами, библиотекой в 200 тысяч томов (включая редчайшие манускрипты), открытой в 1426 году. Западные журналисты и дипломаты, которые оказались свидетелями этого преступления, описывали совершенно ужасные подробности. Если немцы хотели заставить весь мир ужаснуться, то им это удалось. В попытке сгладить последствия, 93 немецких профессора и интеллектуала (включая Хампердинка, Рентгена, Гауптмана) написали открытое письмо, в котором отрицали жестокое нарушение суверенитета Бельгии и уничтожение Лувена, но «безмолвная зола Лувенской библиотеки взывала громче». Как видим, варварские методы геноцида, которые на постоянной основе практиковали через четверть века гитлеровцы, не являлись чем-то уникальным - это осознанный и системный немецкий способ ведения войны. Уже к концу августа 1914 года все стороны были поставлены в условия сражения до победного конца - противник был определен в качестве непримиримого врага, переговоры с которым невозможны.
Отдельная глава посвящена событиям на море и, в первую очередь, действиям британского флота, на который легли задачи по переброске экспедиционного корпуса и его снабжения, транспортировке колониальных войск из Индии, защите не только Ла-Манша и безопасности острова, но и вообще обеспечения свободного морского судоходства. Две трети продовольствия поставлялись в Британию морем, а суммарный тоннаж английских судов достигал 43% от общемирового и обеспечивал более половины мировой морской торговли. В этом, в том числе, и состояло могущество Британской империи. Поэтому в качестве наибольшей угрозы со стороны Германии рассматривалось не вторжение на остров, которое считалось невозможным, а крупное морское сражение или рейдерские атаки на пересечении морских торговых путей. Особый ужас вызывали немецкие подводные лодки. Так, однажды, после стрельбы оружейного расчета по какому-то движущемуся предмету, похожему на перископ, британский флот в составе трех эскадр линкоров вышел в открытое море со своей базы в Скапа-Флоу и провел там ночь в страхе перед тем, что «могло быть тюленем». Ирония заключалась в том, что так же, как Англия берегла свой флот, как ключевой актив, так и Германия берегла свой. И это при том, что ускоренное строительство мощного немецкого флота являлось ключевым фактором враждебности между странами. Дошло до того, что постепенно создатель флота фон Тирпиц, чьи «воззрения исходили из необходимости использовать флот для боя, начал казаться кайзеру опасностью, чуть ли не такой же, как и враг». Принятие Лондоном декрета, позволяющего ему любой морской груз считать контрабандным исходя из позиции «единства пути» и задерживать суда с товарами, идущими в нейтральные страны, привело к установлению морской блокады, разрушению морских торговых связей, жестким спорам с США и, в дальнейшем, к применению Германией концепции неограниченной подводной войны. В итоге США при видимости нейтралитета «превратилась для союзников в кладовую, арсенал и банк», увеличив оборот торговли с ними за 2 года почти в 4 раза.
Потерпевшие поражение в Приграничном сражении французы и англичане отступали, ведя тяжелые арьергардные бои. Правительство рухнуло на фоне поиска виновных и непонимания, каким образом защищать Париж. Положение на фронте у союзников было катастрофическим. Только в ходе боев 26 августа у Ле-Като потери англичан составили 8 тысяч человек, а их общий уровень потерь достиг 20%. Тем не менее, экспедиционному корпусу удалось избежать окружения. Немецкие армии продолжали упорно продвигаться к Парижу, однако, это уже были не те армии, отмечает Такман. Потери были слишком велики, часть сил оставлялась для блокирования крупных гарнизонов, два корпуса были отправлены на Восточный фронт, логистика была нарушена, солдаты устали и часто питались впроголодь. К тому же, в нарушение плана Шлиффена, предусматривавшего усиление только правого крыла, немецкий Генштаб продолжал надеться на успех атак левого крыла амбициозного Рупрехта в Лотарингии и не забирал у того ни одной из его 26 дивизий. Но две французские армии генералов Кастельно и Дюбая беспощадно сражались на участке между Эпиналем и Нанси, защищая восточные ворота в страну. Однако Жоффр забрал оттуда Фоша и, создав под его руководством армейскую группу, отправил ее на север. В день нового назначения Фош получил известие о том, что в боях на Маасе погибли его сын и зять. Стремясь выиграть время, главнокомандующий Жоффр приказал отступающим войскам Ланрезака развернуть на запад и контратаковать. Ланрезак возражал вплоть до скандала, но был вынужден подчиниться и его армия, имея фланги без прикрытия начала наступление.
В это время англичане, бросая обозы и боеприпасы, покинули передовую, так как Френч, несмотря на то, что немцам так и не удалось осуществить охват или прорыв, считал компанию уже проигранной и единственную цель видел в сохранение личного состава. Фактически, указывает Такман, решение Френча лишили французские попытки контратаковать шансов на успех. Однако, Ланрезаку удалось продвинуться, хоть и не на направлении главного удара, и отбросить гвардейцев Бюлова назад. Что не помешало остальному фронту лететь в тартарары. И даже в этих условиях Жоффр не потерял хладнокровия. Как пишет автор, «Даже если его спокойствие проистекало от недостатка воображения, все же для Франции оно оказалось счастливым обстоятельством». А в это время в Англии наконец-то стало понятно, что бравурные сообщения с материка не соответствуют действительности и что экспедиционный корпус отступает, неся тяжелые потери, и практически в одиночку спасает не только Францию, но и весь мир. И что ему срочно нужно подкрепление. Особый интерес вызывает распространившийся слух о том, что на помощь из Архангельска в Абердин прибыли то ли 250 000, то ли 500 000 русских казаков и сейчас их спешно перебрасывают эшелонами для отправки во Францию. Новость расползлась повсеместно, обрастая подробностями, и вот уже в Париже люди осаждали вокзалы, желая увидеть прибытие казаков, а немцы учитывали этот фактор в планировании, при том, что они сами только что отправили два корпуса с Западного фронта на Восточный. Удивительно, конечно. Тут Китченер, разобравшись, в том, что именно натворил Френч, лично отправился во Францию и мало-мальски направил его на путь истинный, по крайней мере, экспедиционный корпус выставил арьергарды, которые вступили с немцами в бой.
Сами немцы к этому моменту уже были на грани: бесконечные марши и бои привели к повальной усталости, потери снизили наступательный потенциал, а растянутые коммуникации заставляли испытывать нехватку продовольствия и боеприпасов. К тому же, хотя армии Клука было до Парижа рукой подать (20 миль), было принято решение не штурмовать город, а повернуть на восток в сторону Компьена с целью сосредоточиться на уничтожении полевых армий французов. Амбиции Клука, не желавшего идти в эшелоне армии Бюлова, недооценка боевого духа противников (немцы уже считали их разбитыми и бегущими в панике, а в то, что войска прикрытия Парижа решатся атаковать, они не верили) и отсутствие оперативной связи в течение пары дней привели Германию к катастрофе на Марне. Когда 5-я армия оторвалась от преследования немцев, Жоффр тут же снял с должности ершистого Ланрезака, который всегда был раздражающе прав в своих предсказаниях, и назначил командовать армией резкого Франше д’Эспере. Командовать тот начал с того, что оборвал возражения генерала Ма де Латри и приказал ему «выступать или умереть». В это время немецкий главнокомандующий Мольтке осознал угрозу, нависшую над его правым флангом, и попытался для его укрепления забрать резервы у Рупрехта в центре, однако получил отказ кайзера, как раз находящегося рядом с последним в ожидании падения Нанси с минуты на минуту. Мольтке не решился настаивать, в отличие от военного губернатора Парижа Галлиени, который увидел открывающуюся возможность для удара во фланг противника и сделал все возможное, чтобы заставить Жоффра принять решение атаковать немцев на Марне. Как говорил позже Галлиени, «настоящая битва за Марну велась по телефону». И вот, когда Жоффр кое-как уговорился, англичане, долго решавшие, что же им делать, продолжили свое отступление, оголяя фланги французов. Но и у немцев не все понимали, что творили: Клук проигнорировал приказ Мольтке и продолжал гнать свою уставшую армию вперед, все больше подставляясь под удар французам. И лишь прибытие начальника разведки Главного штаба из Люксембурга с доказательствами формирования французской группировки на Марне смогло заставить его образумиться и наметить отступление на утро 6 сентября. Но поздно. В это время Жоффр лично приехал к Френчу и, взывая к Истории и чести Англии, каким-то немыслимым образом заставил того развернуть Британский экспедиционный корпус лицом к противнику. Вернувшись в свой штаб, Жоффр подписал приказ о наступлении на Марне. Такман отмечает, что приказ был составлен сухо и невыразительно: «время величественной риторики прошло. Не было возгласов «Вперед!» и никто не призывал солдат к славе. После первых тридцати дней войны 1914 года появилось предчувствие - впереди славы немного». На этом автор заканчивает свой основной текст.
В Послесловии Барбара Такман кратко подводит итоги сражения на Марне, в результате которого рухнул «План Шлиффена», нацеленный на стремительный блицкриг, немцы были отброшены от Парижа и война приняла затяжной позиционный характер. Отрицая концепцию «Чуда на Марне», автор считает, что поражение немцев стало следствием цепи событий, просчетов, решений и обязательств, из которых она особо выделяет выполнение Россией своего союзнического долга в Восточной Пруссии, заставившее немцев отправить на Восток два корпуса из-под Парижа, и цитирует слова начальника французской разведки полковника Дюпона: «Воздадим должное нашим союзникам - наша победа достигнута за счет их поражения». Но были и другие факторы - нарушение немцами стратегии Шлиффена попыткой устроить «двойные Канны», стойкость французских дивизий на левом фланге фронта на Мозеле, стабилизирующая и уверенная руководящая роль Жоффра, нестабильная и неуверенная роль Мольтке, помощь Британского экспедиционного корпуса, который если сражался, то сражался храбро (4/5 корпуса скоро героически погибнут в боях на Ипре) , пророческая позиция умеющего настаивать Галлиени, мужество простых офицеров и солдат, и мн.др. Практически через месяц после начала, вместо скоротечной войны, конфликт перерос в длительную мировую войну с миллионными жертвами. «Наступления, похожие на бойню, когда тысячи и сотни тысяч людей гибли, чтобы завладеть десятком метров неприятельской территории, сменив одну траншею с болотной грязью на другую, оскорбляли здравый смысл и достоинство человека. Каждую осень говорили, что этот ужас кончится к зиме, но наступала весна, а войне по-прежнему не было видно конца; армии и народы сражались лишь с одной надеждой – человечество извлечёт из всего этого хороший урок».
Вывод: ОТЛИЧНО! Самые лучшие рекомендации. Прекрасно написанная книга, уверенно удерживающая внимание и рассказывающая о начале Первой мировой войны с высоким уровнем эмоциональной вовлеченности. Считается, что именно «Августовские пушки» Барбары Такман коренным образом изменили стандарты написания книг в жанре научно-популярной истории. Главная новизна ее книги — в успешном синтезе академической точности и литературного повествования, что сделало сложную тему доступной и увлекательной для массового читателя. Такман в своей книге отказывается от сухих перечислений фактов в пользу связного, драматичного рассказа с элементами художественной литературы: яркими образами, диалогами, детальными описаниями и своим личным отношением к происходящему.
«Августовские пушки» укрепили позиции нарративной истории, сформировав в качестве уважаемого жанра на стыке науки и литературы. Такман убедительно показала, что глубина анализа не противоречит увлекательности изложения. Ну, и, как всем известно, Джон Кеннеди не расставался с этой книгой во время Карибского кризиса, цитируя ее, проводил очевидные параллели, и, возможно, она сыграла существенную роль в принятии им определенных судьбоносных решений. Не удивительно, что книга чуть позже была переведена и в СССР (правда, с некоторыми цензурными ограничениями) и стала необыкновенно популярной, существенно повлияв на отечественное историческое сообщество, в том числе.
78 понравилось
