6. Инфекция
Езда в буханке по разъебанной дороге – это отдельный вид удовольствия.
Всегда, как ребенок радуюсь этим «русским горкам». Однако, с ногой, которая почти не влезает в ботинок, удовольствие превратилось в пытку, которую я стоически перенёс, радуясь, что не оставили в санчасти.
Со мной едет пацан, у которого грибок сожрал обе ноги, оставив на стопах лишь гниющее мясо.
Но это не мешало ему сидеть с достаточно хорошим настроением и смотреть на меня. Челу явно хочется поговорить.
-Два дня продержали в санчасти суки, только сейчас повезли.
-А что у тебя с ногами-то?
-Гриб сожрал.
-Ты чё, их не мыл?
-Нет, зачем? Если бы я регулярно их мыл, то не оказался здесь и не ехал бы отдыхать в госпиталь, а получал бы пиздюлей в роте.
-Зачем так запустил сильно, вдруг, у тебя уже кости там гниют?
-Да чтобы наверняка. Сам знаешь, если попросишься к медику, то сразу все будут считать, что ты косишь и съебаться хочешь, проходу давать не будут. А если Рыжий решит, что твоя болячка ерунда, то ты либо в роту вернёшься, либо в санчасти осядешь для профилактики. Ещё неизвестно, что хуже.
Молчу, смотрю в окно. Слушать про тот треш, откуда я временно съебался больше не хочется.
-Я даже два раза таблетку с хлоркой хавал. Ну чтобы язва открылась и меня комиссовали. Но хуй знает, после первой ничего не почувствовал, только просрался, после второй ещё поблевал, но живот даже не болел почти. Сильный он у меня, похоже.
Тип смотрит на меня не совсем здоровой улыбкой.
Замечаю, что двух зубов впереди у него не хватает и один сломан.
Хотел спросить, здесь он потерял или нет, но передумал.
Приехали.
Тип, охая, по-прежнему со странной улыбкой, выскочил из буханки.
Я залипаю через окно на улицу, мимо проходит гражданская девушка. Она как ангел.
-Выходи, калич!!! – орёт толстый водила-контрабас так, что Рыжий, сидящий рядом c ним, вздрогнул.
Собираюсь ответить, но передумал.
Срывать «отпуск» неохота. Клянусь себе, что если он же попадётся мне на пути назад в часть, то обязательно покажу ему, кто из нас калич.
Выхожу.
Я, тип и Рыжий идём в госпиталь.
– Как там в санчасти два дня прошли? – всё таки спрашиваю я.
– А-а-а, более-менее. Нас трое в палате, остальные башкиры и двое дагов. Друг с другом много терок у них было. Потом там один из наших как-то накосячил перед ними, они его пиздили днем и ночью, под кроватью спать заставили. А я просто старался не светиться, ночевал в туалете, работал там по хозяйству помогал.
-А тот тип в итоге что?
-Не знаю. Я уезжал он так и лежал под кроватью.
Заходим в госпиталь.
Рыжий передал нас мед. персоналу и отчислился.
Оформляемся, сдаем бушлаты, ждём.
Меня вызывают первым, чтобы идти в отделение. Бросаю ему на прощание:
-Давай удачи. Может в части, в столовой свидимся.
-Нет, я туда не вернусь.-он слегка нагибается заговорщически. – Я буду почти каждую ночь ссать в кровать под себя и меня спишут.
Смотрю на него. Он весело подмигивает.
-И тебе советую так же сделать.
Больше я его не видел.
В отделении переодеваюсь в робу, времен конца первой мировой войны. Пока складываю армейскую форму, чувствую, как ужасно пахну. Намекаю санитарке, что неплохо было бы помыться.
-Мытье по расписанию! – отрезает строго она.
Наверно бесится, что в её расписании давно нет секса.
Пока иду к палате, вижу немного местных аборигенов: южане хищно на меня смотрели, вместе с ними сидел русский 100-килограммовый бугай и так же на меня глянул, как на его собственность.
К моей радости меня подселили в отдельную палату. Врач (уже более приятная женщина, лет 40) сказала, что я должен быть изолирован, так как у меня заразная инфекция.
Я не был против.
Моя палата представляет собой комнатку три на три метра.
Тесная шконка, тумба, отдельный толкан. Блёкло-синие стены и окошко с живописным видом на полузаброшенный городок, где живут в основном семьи военных.
Но для меня это «VIP» зона.
Рядом никого нет!!! Вообще! Я один!!! Ахуеть! Ещё и еду приносят дневальные! ЕБАТЬ!!!…
Это было великолепное время.
Около двух недель я не выходил, пил таблетки, обматывал ногу фурацилиновыми повязками. Достал наконец-то свою тетрадку и… начал писать. Всё, что придётся.
Странно, но в тесной каморке 3 на 3 с видом на упадок, моя фантазия разыгралась и влёт писались очерки, стихи, зарисовки, мысли, чувства… В перерывах между творчеством, читал со второй тетрадки стихи некого Кумыса.
Меня никто не беспокоил, кроме медсестры, что приносила таблетки, мерила температуру и дневального, который приносил и уносил еду.
Даже сейчас, спустя столько лет, я вспоминаю с теплотой эту тесную конуру, в которой я стал свободным, как никогда в то время…
«Свобода – это то, что у тебя внутри», как пелось в известной песне.
Что-то в этом есть.
Грохот в дверь палаты перед отбоем.
Кто-то хуярит по ней, гогочет и матерится.
-Эй, ти тхам не сгниль неть? Выхади паабщаемся! – слышу за дверью.
Рядом гогочет второй голос.
-Приехаль в отделение даже не знакомисся э, так нинада, да.
-Мне нельзя пока.
-Эта нам рищать что тибе нельзя. Завтра чтоб вышель, понял да?
-Выйду. Пообщаемся.
-Смотри, если наебал. – слышу твердый сильный третий голос без акцента.
Слышу звук удаляющихся шагов, судя по всему, троих человек, сопровождаемый гоготом, бранью, рычанием…
–Инфекция…-почему-то шепчу я.
Подхожу к окну. На мобильник, времен конца девяностых, кто-то звонит.
Мама.
Говорю ей, что прибавил на службе 2 кг, что ездили на стрельбище и с товарищами по службе катались на танке.
В общем, что день у меня замечательный.
Говорю, что скучаю.
Это уже правда.
Поговорили.
Положил трубку. Отключил телефон.
–Обязательно пообщаемся, суки. – шепчу, так как почему-то стало тяжело говорить.
Сажусь на шконку, беру с тумбы тетрадку со своим творчеством.
Смотрю нанеёс любовью. Тонкая в клетку, 18 (точнее, уже чуть меньше) листов с той самой зеленой обложкой.
Вздыхаю.
-Спасибо за эти дни. Все было круто. Но нам пора прощаться. – целую её, чудом не тронутую в моей части, пролежавшую в тумбе многие месяцы и убираю её в темную глубь тумбочки.
Ложусь на шконку. Смотрю в тёмный потолок. Глубоко вдыхаю и резко, мелкими резкими выдохами выпускаю воздух.
Отлично.
Я настроен.
Чувства ушли, я снова готов сражаться.
Ждать долго не пришлось.
Уже следующим утром они пришли сами вместе с дневальным, что принес завтрак.
Двое джигитов и тот здоровый, с виду русский.
Один южанин нагло падает на мою шконку рядом со мной от чего та с негодованием скрипнула, второй садится на тумбу, забирает у дневального на колени поднос и жрет мой завтрак.
Здоровый, с деревенско-уголовными чертами лица, важно ставит табуретку передо мной, садится и нагло смотрит мне в лицо.
-Ты кто?
Раньше, когда я только пришел в армию, этот вопрос ставил меня в тупик и я мямлил что-то типа «чилавек», но теперь чётко ему отвечаю фамилию, звание, часть, попутно отметив насколько огромные кулаки у крепыша.
-Я, Вася Бурых. Бурый, короче. Я тут главный на этаже. Здесь мне паразиты не нужны, так что порядок такой: платишь налог, ходишь в наряды если отправляю. Если отправляю пять раз подряд, идёшь и радуешься. Все ясно?
-Нет. Что за налог?
-Налог за то, что койку занимаешь и жрёшь здесь. Платишь или деньгами или подгонами.
Джигит, что сожрал мой завтрак, спрыгивает со шконки и лезет в мою тумбу.
-Эй, пилять, поднос забэри, да! – обернувшись орёт в коридор.
Залетает дневальный, съёжившись от внимания троицы, быстро берёт поднос и уматывает.
-Сечёшь? – спрашивает Бурых и смотрит на меня хмуро.
-Все платят?
-Все, кто младшего призыва и кто не мои друзья.
-И они?-киваю я на того, что сожрал мой завтрак.
-Нет, они мои друзья.
-Все?
-Все. Слушай, меня заябывают твои вопросы. Ты всё понял? Пока ты ещё в изоляторе лежишь, в наряды не ходи, но налог плати. Как переведут в общую, будешь и на работы ходить по моему желанию. Усёк?
Киваю. Ситуация для драки невыгодная.
-Эй, ти шчо пушкин? – спрашивает джигит, почти растерянно глядя в тетрадь, что выудил из моей тумбы.
-Да это так, просто выписки, что понравилось в книгах. – отвечаю максимально небрежно, дабы показать похуизм к тетрадке.
Тип не понимающе на меня посмотрел, пролистал снова тетрадь и бросил в тумбу.
-Пэсанина для чмошников, э. – встает уходит.
-Завтра жду первый взнос. – поднял бровь Бурых и тоже вышел, вместе со вторым, что валялся на моей шконке.
-Будет тебе взнос. – шепчу.
Весь оставшийся день я провожу в разведке: хожу в общий туалет, выглядываю в коридор, слушаю голоса, разбалтываю дневального, что приносит еду. Ситуация вполне благоприятная: Бурых уже готовится к выписке, как и его кенты.
В целом, их не так много: всего компашка три-четыре тела, что рэкетирует остальное отделение.
План состряпал быстро, спасибо с измальства игре в шахматы – продумывать действия я умею.
Нога моя не зажила окончательно, я ещё слабовато прихрамывал, потому атаку надо спланировать с учётом моей «дефективности».
Надо не просто зарубиться и разово раскидать. Нет. Мой план – полностью победить их, заставив снять режим рэкета.
Может немного самонадеянно, но я понимаю важность этого сражения.
Если я смогу здесь, то появятся силы сопротивляться в моей части.
По-умному.
Конечно, в моём месте службы все гораздо хуже, но пока надо обрести волю к сопротивлению. Наработаю её здесь.
Война требует вложений. Достаю из загашника мелкие сбережения, ловлю ребят, что едут на работы и прошу их купить то, что мне нужно.
У дневального прошу смартфон дать мне на сутки в аренду (плачу почти все оставшиеся деньги), под предлогом – поиграть в игры, а то в изоляторе скучно.
Он отдает с радостью, т.к. заебался его прятать от Бурых и его друзей, да и «налогов» им он должен уже не хило, хочет расплатиться.
Краду с поста медсестры ключ от вещ. склада, беру оттуда свой ремень. Запираю, возвращаю ключ на место.
Ребята, вернувшиеся вечером дают мне то, что я попросил их купить, сдачу им оставляю.
Прошу их не говорить Бурому о том, что я приобрёл.
Они пообещали молчать. Я прекрасно знаю, что они сдадут меня Бурых, дабы прогнуться, но мне это и нужно.
Всё. Я готов.
Бурый с одним южанином вваливается в палату.
-Ты чё сука! Утаить хотел!!! – ревёт он и пудовым кулаком роняет меня на пол.
Прихожу в себя, встряхиваю головой.
Бурый достает из моей тумбы полторашку «Балтика» и уничтожающе смотрит на меня.
-Сматри, э, он тут квасит пока мы тут с голоду мрём, э! – тип пинает меня по рёбрам.
-Как объяснишь? – Бурый спрашивает угрожающе тихо.
-Это вам…
-Чо, ска, пэздёшь! – чёрный пинает меня и гавкает на южном наречии. -Наипать хотел пидр!
-Я правду говорю, я просто хотел подгон вам сделать…
-Бабки гдэ э?
-Потратил все… на пиво…
-Пиздишь, э!
-Честно.
-В общем. – твёрдо отрезал Бурых. -Завтра ждём двойную оплату, за то, что утаил. Ещё один такой косяк и тебе ногу снова придётся лечить, только уже в травматологии. Усёк?
Подавленно киваю. Они уходят, забирают пиво.
Туалет в армии – место основных мутных движух.
В нём курят втихаря, распивают, расправляются с неугодными, торгуют, лишают авторитета самыми разными способами… ах, да, ещё срут.
Именно по последней причине Бурый спешит по коридору отделения, ведь у него сильно болит живот.
Он бежит не ровно, ведь ещё недавно выпил крепкую «Балтику» почти в одну харю, дав лишь пару глотков Малику.
Бурых влетает в толкан и спускает на ходу штаны, смотрит вожделенно на унитаз…
…мой ремень резко обнимает его толстую шею сзади и моментально начинает затягиваться.
Амбал не сразу понимает, что произошло и удивленно руками перебирает по горлу.
Бурый хрипит, трясется, пердит, выпуская жидкое содержимое кишечника на пол и мне на ногу.. Удержать его сложно, он крупный, я дрищуган.
Потому запрыгиваю ему на спину, продолжая держать концы ремня и ногами «закрываю гард» на его поясе.
Бурых сначала принимает верное решение: руками размыкает «замок» на поясе и толчками сбрасывает меня на ноги. Не дожидаясь, пока он меня совсем растрясёт своей массой, подсекаю и он падает, бьётся головой об унитаз.
Секунда замешательства.
Я выпрямляюсь и ебашу ему в голову кулаком, затем снова хватаюсь за края ремня и продолжаю давить. Он трясётся, локтём бьёт наугад себе за спину и со второго раза попадает мне в нос.
Перед глазами все сверкнуло. Я кричу и затягиваю сильнее. Он встаёт, рукой обхватывает мою ногу и падает на спину, всей своей тушей зажав меня к полу.
Снова «закрываю гард» ногами и усиливаю напор. С его лица стекает кровь на меня. Бурый делает последний рывок руками и одна из лямок вылетает у меня из ладони. Впиваюсь большим пальцем ему в глаз. Враг изгибается и хрипит, пытаясь заорать от боли, схватившись за лицо.
Снова подхватываю утерянный конец ремня и тяну. Бурых обмяк, огромные руки упали.
Сразу сбрасываю его с себя, встаю и пока он откашливается, ебашу ногой ему в голову.
Вырубился.
Тяжело дышу. Бой забрал много сил…
Достаю смартфон дрожащими руками.
Включаю видео. Снимаю его-с голой обосранной задницей, измазавшегося в дерьме и разбитое ебало. Комментирую о том, кто передо мной и чем он занимался в военном госпитале.
Бурых приходит в себя, смотрит на меня и гаджет.
Убираю смартфон.
-Ты чё сука… совсем поехал, дурик?
-Слушай сюда. С этого дня ты меня и никого здесь не трогаешь! И чёрным тоже самое скажешь, смотрю, здесь они тебя слушаются…
-Да я прибью тебя, сука.
-Не прибьешь. Более того, ты послушаешься. Иначе видео с тем, какой ты улетит во все уголки мира.
-Пшел на хуй, ща убью тебя.
-Но самое угарное, что это видео попадет твоим друзьям, и в твою часть, твоим сослуживцам и твоим близким на гражданке. Отвечаю я посвящу всю жизнь, чтобы это видео годами переходило из рук в руки, а потом пришлю твоей будущей жене и сыну.
-Я тебя убью…
-А если со мной что-то случится, то это за меня сделает мой друг. Я уже сказал ему о том, кто ты, дал все твои данные и если я не выйду на связь сегодня вечером или перестану выходить, и не скажу кодовое слово, означающее, что я в порядке, то он начнёт распространять видео везде, где можно. Даже на сайты для пидоров закинет, авось кому-то твоя дерьмовая жопа придется по вкусу. Хули… как говорят, «у каждого свои вкусы» -кому-то и дерьмо десертом кажется.
Он тяжело дышит, кашляет, натягивает лежа штаны, пыхтит.
-Ты сейчас на эмоциях, это нормально. Подумай. Всё что тебе нужно-не трогать здесь никого. Просто лежи себе, жди выписки. Никаких налогов. И об этом никто не узнает. Видос я удалю, как только уедешь отсюда, всего два дня не трогая никого. Думаю, это не сложно? Но один удар, косой взгляд, или кого-то ты или твои овчарки кавказские тронут, я молча отправлю без предупреждений. Всё, думай. Всё в твоих руках.
Пора спешить. Сюда могут войти в любой момент.
Подбираю ремень, выхожу из туалета, иду по коридору в робе заляпанной нашей кровью и его дерьмом. На встречу выгружается из палаты Малик и в развалку идёт мне на встречу. Похоже, собрался по нужде.
Останавливается, удивленно смотрит на меня.
-Э-э, ты чё?…-лишь мямлит он.
Прохожу мимо. Захожу в палату. Смотрю в окно. Достаю смартфон, кладу на подоконник.
Снимаю грязную робу, остальную одежду и бросаю на пол, остаюсь голым. Стою около минуты, смотрю на кучу шмоток с кровью.
В коридоре отдаленно раздаются крики, ругань.
Сажусь на кровать. Руки трясутся.
Беру смартфон, открываю видеозапись.
Нажимаю «удалить».
Откидываюсь назад, закрываю глаза. Ругань в коридоре усилилась и стала ближе.
Сюда идут.
Мне ничего не было.
Бурых заявил, что он упал, как и я.
Однако, у него дежурный офицер заметил состояние алкогольного опьянения и потребовал после выходных выписывать его в срочном порядке (впрочем, он и так собирался на выписку).
Как только его и остальных выписали, меня перевели в общую палату.
Оставшееся время провожу комфортно: болтаю с ребятами, питаюсь вдоволь (набрал с 56 до 60 кг), общаюсь с одним ценителем кино на тему фильмов. Тот ценит работы Стэнли Кубрика и заявил, что его убили жиды из-за фильма «С широко закрытыми глазами», якобы за то, что показал часть правды о глобалистах (типо такие стосы, что устраивают войны, управляют президентами и устраивают сатанинские оргии, ну и ещё в ряде пакостей замешаны).
Чем ближе выписка, тем больше я думаю о своей части.
Честно, но мне страшно.
Меня там помнят и ждут. И победа в военном госпитале над неуклюжим амбалом не даёт гарантий победы в моей части, где целая система надлома человека.
В целом оставшееся время прошло спокойно и комфортно, не считая одного ебануто-комичного случая.
–Они все перепутали. Они термос у «ветрянщиков» оставили! – истерит жирная сестра-хозяйка, та, что отказала мне в помывке при заезде в отделение.
Жму плечами, показывая что не понимаю зачем мне эта информация.
Смотрит на меня, как на лишнехромосомного.
-Иди в отделение ветрянщиков, забери у них термос с супом и сюда тащи, иначе без обеда останемся.
-Эмм.. А они точно мне отдадут его?
-Да! Я позвонила, сказала, отправлю кого-нибудь. Иди быстрей!
Делать нечего, есть охота. Сипую за нашим супом к «кожникам», куда горе-нарядчики по ошибке отгрузили термос.
Захожу в отделение.
Оно изнутри выглядит ещё уебищнее нашего.
Меня встречает кодла одетых как бичи зелено-пегих пацанов.
-Тебе чего? – с тоном визгливого-начальника спрашивает длинный пятнистый тип.
-Я за супом, у вас тут попутали, наш термос оставили.
-Это ты попутал. У нас всё верняк.
-Нет, погоди. Сестра с моего отделения звонила вашим, все оговорено.
-Я хуй знает кому она там звонила, мне никто не звонил.
-Где ваша дежурная?
-Съебалась куда-то. Я за ней не слежу.
Смотрю на стоящий рядом с типом армейский открытый термос, откуда дымится суп.
-Слушай, ну там пацаны жрать хотят.
-Жрать хотят? Пусть жрут котят! – длинный загоготал, довольный своей комедийной рифмой.
По-моему в этот момент на его лице лопнул один прыщ.
Сзади него с интересом столпились измазанные зеленкой пацаны и просто типы покрытые какими-то язвами. Резко стало страшно здесь дышать.
-Слушай, остряк, давай, я возьму бачок, а ты пока насочиняешь шутеечки по-лучше, базар?
Я закрываю термос, не слушая причитания длинного и спокойно уношу его.
-Стой пидор! -хватает меня за плечо и разворачивает.
Тыкаю коротко двумя пальцами ему в глаза свободной рукой и добавляю пинок ногой ему в печень. Тип охает и складывается.
-Э, бля! – толпа пегих напирает на меня, яростно моргая из-под зеленых пятен.
-Ебануться. – говорю вслух и со всех ног бегу с тяжёлым термосом в руке.
За спиной вопли ярости. На бегу оборачиваюсь и вижу толпу пятнистых уродов, несущихся за мной. Из хуёво закрытого термоса вылетают капли супа и пачкают мне штаны.
Ощущая себя героем фильма про живых мертвецов, со всех ног выскакиваю из отделения, несусь по лестнице вверх.
Они не стали преследовать дальше.
Влетаю в своё отделение, весь засранный в каплях жира и с важным видом добытчика, ставлю термос в обеденном зале на глазах у изголодавшихся пацанов.
Жирная сестра-хозяйка:
-Отнеси это обратно. У «гастриков» наш суп, а не «кожных». Ошибочка вышла.
Близится дата выписки.
Дабы дать себе отдохнуть ещё, я всё чаще прижимаю градусник к батарее и слегка завышаю себе температуру (не борщу, выше 37 не делаю).
В какой-то момент вызывает главный военный врач-женщина к себе и сообщает, что из-за температуры у неё подозрения на проблемы с моей щитовидкой, но в этом госпитале нет оборудования для обследования (чего уж сказать, если в этом бомжатнике нет своей столовой). Она выписывает направление на какую-то диагностическую процедуру в госпиталь в Городе, сообщив, что когда появится «номерок» и машина из моей части, тогда меня туда свозят на обследование. В конце сообщает, что меня выписывает.
Что-ж, задержаться не получилось, но хоть выбил себе в будущем лишнюю поездку в большой Город, где я был один раз. Конечно, если доживу до неё.
Оставшиеся дни провожу в написании писем близким.
Накидываю короткий мистический рассказ, основанный на местных байках о потустороннем.
За два дня до моей выписки в отделение заехал Эседов. Дагестанец, моего призыва с моей части, один из немногих, кого не приняли свои и получает пиздюлей почти наравне со всеми русскими.
Эседов сразу принялся рассказывать байки, как достойно вел себя, пока меня не было, как сопротивлялся давлению, рассказал о близких родственниках-генералах и о том, что после срочки его ждёт блестящая и проёбная работа в спец.службах по блату.
-Тэба тама ждут. – в конце беседы сказал он.
-Знаю.-говорю и отворачиваюсь к окну.
-Слышэ. Ест вопрос, всо у тыба спросит хотэл. – сделав голос очень тихим, серьёзно спрашивает Эседов.
-М?-поворачиваюсь к нему.
-Ест тонкая зарадка для Нокиаэ?
Меня выписывают.
Стою в форме. Надеваю ремень, который по краям покрылся трещинами после инцидента с Бурым.
Ни с кем не попрощался, да и никто не хотел.
Еду в буханке обратно в свою часть. Вместо того пузатого водилы за рулем молодой контрактник.
Жаль, был бы тот, я бы правда на него напал скорее всего. Это лучше и логичнее, чем добровольно ехать на свою казнь.
Мои руки трясутся, план действий в голове не вырисовывается.
Мимо, за окном, проносятся мрачные утопические пейзажи: убитые полупустые дома маленького города, из которого я выезжал. Мертвые деревья, пустые люди без огня надежды в будущем.
Покидаем городок и теперь за окном только лысые деревья, грязь, ямы и холмы.
Несмотря на уродство, хочется ехать здесь вечно и смотреть в окно, но путь прошёл быстро.
Буханка заворачивает, трясется по убитой дороге так, что пару раз я был уверен, будто мы переворачиваемся, и подъезжает к КПП моей части.
Шлагбаум поднят. Я снова здесь.
Меня ждут.
