Чудо
Полдня на работе Розанов провел у зеркала. Каждый посетитель, уходя от него, обязательно перешептывался за дверью с секретаршей, а он в это время разглядывал свою выбритую макушку с беспечно торчащими одинокими волосками и подумывал заявиться к этому щуплому проходимцу и потребовать плату обратно. За все это унижение, за то, что был вынужден врать семье, испортил им вечер. За потерянные, в конце концов, волосы, которыми он так гордился: такая шевелюра в его возрасте – это большая удача. Сколько теперь придется их отращивать и каков будет результат, одному богу известно.
Все эти гипнотические фокусы рассчитаны, надо полагать, на олухов. Сеанс его не только не вылечил, но, похоже, вызвал обострение, потому что такого сильного приступа у него никогда и не было. Непременно нужна компенсация! Однако, дозвониться до гипнолога не удавалось, и в какой-то раз, в наказание за хладнокровные гудки, телефон даже полетел в велюровое кресло (прицельно, чтобы ненароком не разбить). Шарлатан! Шар-Ла-Тан. Через минуту большой палец снова дергался над экраном в поисках последних звонков. Наконец, эта безалаберная девочка взяла трубку и что-то промямлила про запись. Розанов пригрозил надзорными органами. Ему хотелось поехать на место и всех там муштровать, но исчерканный ежедневник не позволял. Розанов побил ребром ладони податливую спинку дивана, оставив на ней длинную вмятину и выкурил противную папиросу за обедом (противную, потому что она повлекла за собой изжогу), а дальнейшие действия отложил на день.
Как только появилось время, он без записи пришел к гипнотизеру. В фойе сначала не пускали. Леонид Андреевич решил не распаляться на всех подряд. Пришлось дозвониться до администратора нужного этажа. Этаж он запомнил, а вот имя доктора вылетело из головы, – спросил гипнолога. Такой там, слава богу, был только один – Любин Николай Степанович. Девушка сказала, что к нему нужно записываться. Какое-то издевательство. Заставил ее сходить к Любину и получить разрешение выписать пропуск. Завитушки телефонного провода зацепились за стойку, и Розанову пришлось кричать почти в ухо девушке за стойкой. Девушка отвернулась и закатила глаза, думая, что он ее не видит, хотя он все прекрасно наблюдал. На этаже у лифтов его попросили подождать у кабинета. Видимо, та самая особа, что вчера полдня не брала трубку. Тут же раздался звонок от какого-то клиента, что Розанов определил по их диалогу, – и она взяла телефон с первого же гудка, паршивка!
У кабинета было пусто. Леонид Андреевич сел в большое кресло, вышитое закорючками, склонил голову, и, чтобы скоротать ожидание, ковырял пальцем лак на деревянном набалдашнике. Он еще некоторое время был возбужден, но постепенно отошел и о чем-то задумался. Он выглядел задумчивым, но на самом же деле ни о чем не думал. И, как назло, именно здесь, в проваливающемся, будто бы до самого пола, кресле, где на высоком ворсе ковра ноги становились совершенно невесомыми, как назло, именно здесь стала отступать обида на гипнотизера (гипнолога!) Он вспомнил прекрасные ощущения, которые принес сеанс, ощущение чистоты и пустоты, какой-то заветной новизны. Откуда берется эта прелесть? В воображении выстроились сохранившиеся детали. Довольно скудный набор – большая часть осталась в супе того самого глубинного разума, как его назвал доктор. В памяти легко всплывали первые впечатления от визита к доктору, мягкие обходительные касания, дальше только сон. Одна картина осталась нетронутой – ясная, отчетливая пустая школьная доска в меловых разводах. И вдруг Розанов понял, что сидит на том самом месте, где после сеанса застал спящую девушку.
За последние два дня за вереницей воспоминаний и пробужденных впечатлений он ни разу не вернулся к тому эпизоду. Весь «эпизод», в сущности, заключался в том, что он прошел мимо, она проснулась и почему-то улыбнулась ему. На ней было платье с пышным подолом, из-под которого наполовину выглядывали несуразные белые кроссовки футуристической формы. Голые плечи, которые по серединке уравновешивал кулончик на тонком бархатном чокере, пышные вьющиеся волосы до плеч, одно ухо открыто, кажется высокий лоб или, наоборот, низкий – дальше фокус терялся. Розанов всматривался в центр этой ускользающей картины, покусывал костяшку указательного пальца и тщетно пытался за что-то уцепиться.
Щелк, треск – дверь внезапно раскрылась. Из нее показался чрезвычайно дружелюбный доктор со своим прищуренным, вечно спящим глазом. Улыбкой он собрал пучок морщин, поднял руку в воздух и энергично и громко поприветствовал Леонида Андреевича, как будто тот сидел не прямо перед ним, а где-то в другом конце коридора.
– Здравствуйте, Леонид Андреевич! Давно вы сидите? Ах, Лида, Лида, – эту часть он сказал нарочито громко и с укоризной посмотрел вдаль, на выглянувшую из-за стойки девчонку. – Я только вас и жду. Хотя, вру, с вашего позволения, – он деловито посмотрел на часы, – времени у нас не то чтобы… У меня скоро будет сеанс. Но вашу проблему мы разберем, ручаюсь! Садитесь, где удобно, и рассказывайте.
Любин ждал, когда Розанов выберет одно из трех кресел, и, как всегда, придерживал край пиджака и улыбался своим хитрым прищуром. Леонид Андреевич немного растерялся, но быстро выбрал место, которое ему больше приглянулось. Доктор сел напротив за свой массивный стол, и Леонид Андреевич тогда почувствовал себя совершенно безоружным. Вспомнил, как ласково доктор гладил его по плечам и успокаивал сразу после пробуждения. Любин мог расположить – у него это хорошо получалось. И в кабинете всё было так устроено, чтобы только лишь попав за дверь, любой терялся, как в невесомости. Гипнотизеру, в сущности, это и надо – ошарашить пациента, завладеть его вниманием.
После недолгой паузы Леонид Андреевич робко вступил, вначале запинался, но потом с напором, в красках описал весь приступ. Николай Степанович невозмутимо кивал и корябал грифелем одну из разбросанных по столу бумажек. Когда Розанов упомянул изменения в своем облике, Любин прищурился, а затем удивился – только заметил, что у пациента пропали волосы. Что странно, ведь Розанову казалось, что светский лев, оставшись без гривы, превратился в какого-то линяющего беспризорника. Он был уверен, что перепутать этих двоих невозможно. Когда Розанов замолчал, Любин на секунду зажмурился, немножко помычал, прикоснувшись обеими руками к носу, а после заверил, что такое развитие событий вполне укладывается в линию выздоровления.
– Видите ли, мы с вами потревожили самых опасных демонов вашей души. Разумеется, они начали обороняться! Но это образно говоря. Если вам угодно, можем сравнить происходящее с надрывом воспаления. Мы его прокололи, пошел гной, – он попытался изобразить жестами брызги гноя, – сначала его будет много, потом меньше и меньше, и только потом, – он описал перед собой плавную дугу, его острый палец был похож на скальпель, – вы снова придете в новую точку равновесия, в которой все это, поверьте мне, всё-всё уйдет. Но вы, конечно, удалой! Не у всех и не всегда этот выход бывает такой силы, но мы с вами, видимо, задели важный нарыв. И это хорошо. Я вас уверяю, приступы будут еще. Я вам говорил, что вам надо понаблюдать за собой пару недель, поэтому мы с вами и не спешим со следующей встречей.
К слову, Леонид Андреевич не припомнил ничего подобного, никаких таких разговоров. Спорить, впрочем, не стал. Ведь после сеанса все было в каком-то своем флёре, в котором потеряться могло что угодно. Тем более Николай Степанович только что все это для верности проговорил.
– Ну что, времени у нас уже нет, жду вас так же. Если что-то страшное снова случится, прошу вас, звоните сразу, можно прямо в момент приступа, я вам помогу! Вот мой личный номер, звоните обязательно, и я вас направлю.
Пока Леонид Андреевич старательно прятал визитку в визитницу, Николай Степанович посмотрел на часы и вежливо попрощался, – с минуты на минуту должен прийти пациент.
И вот, вполне удовлетворенный Розанов выходит из кабинета, достает визитку, чтобы повнимательнее разглядеть, останавливается у двери и вертит ее в руках, теребит ногтем золоченые буковки имени – качество печати очень хорошее. Дверь за ним плавно закрывается до щелчка, а впереди у лифтов он видит девушку. Пока вдалеке. Копаясь в сумочке, она кивком откидывает волосы, и продолжая высматривать что-то в сумке, идет к нему. Они уже оба движутся друг другу навстречу. Хорошо сложенная, со своеобразной резкой грацией. Когда она наконец отрывается от сумки, они встречаются взглядами и узнают друг друга. Картина, которую он так силился поймать в фокус, глядя в пустоту, полностью утонув в гобеленовом кресле, теперь сложилась целиком. Это она, та самая пациентка. У нее абсолютно черные глаза, она улыбается как тогда, и из-под верхней губы выглядывают два белых кончика клыков. Черные глаза и эти два зубика делают ее похожей на какого-то неведомого зверька. Леонид Андреевич снова ощутил всё, что было.
Дальнейшее произошло быстро. Она поздоровалась. Он ей ответил:
– Здравствуйте. Вы снова к Николай Степанычу?
– К сожалению, да.
Розанов не понял, почему к сожалению, но не стал вдаваться в подробности. Вместо этого он интуитивно поймал ее настроение и предложил сбежать.
– Может быть, к черту его? Прогуляем сеанс? Прямо сейчас.
Девушка засмеялась. Он не понял, что это был за смех. Но, на всякий случай, сделал вид, что пошутил и тоже хихикнул. Она спешила, пробормотала что-то невнятное и пошла дальше. Он тоже пробормотал что-то невнятное, непонятное даже для самого себя, и тоже пошел своей дорогой. На лице еще на какое-то время по инерции задержалась улыбка. Внутри он уже был пуст. Такая импровизация и такой промах! Ладно, что там. Бывает по-разному. Нет – так нет. Что значит этот отказ? Вариантов тьма. Стал вспоминать ее лицо, всё, что успел уловить. Скулы… были скулы, были губы, были и глаза, и ресницы. Все это было, но все это не то. Здесь что-то неуловимое. Ковыляя в сторону лифта, он задумался, он попытался зафиксировать свои ощущения, и вдруг застал себя врасплох. Он даже испугался.
У Розанова случались мелкие интрижки на стороне. Как это бывает: случайные увлечения и легкий романти́к (с французским окончанием). Последняя история имела место уже давно и закончилась так же постно, как началась – с неловким послевкусием в остатке. Бывали, конечно, и скучные салоны с особыми видами массажа, но об этом не здесь. В общем, было много хорошего, но оно таяло в руках быстрее, чем он успевал этим насладиться. После крайнего раза он охладел к таким порывам, стал больше времени уделять детям, сконцентрировался на работе, на управлении компанией, стал также чаще играть в карты (благо, он не склонен ими увлекаться), читать, достал даже из кладовой аккордеон, который раньше видел свет только по настроению после шампанского с гостями, и начал разучивать что-то. Но тут было другое. Его поразило, – вот что за чувство он тщетно пытался уловить. Совсем позабыв об этой встрече, он не придал значения. А между тем, ощущение тайного чуда, которое он носил с собой после сеанса, было, по-видимому, ничем иным, как ее образом, запутавшимся в его уме в результате гипнотического воздействия. Ум от гипноза открылся, как коробочка для наполнения, и чудо юркнуло в нее. Он теперь успешно извлек на поверхность этот образ и внимательно разглядывал. И образ этот был так мил, что Розанов даже задумался, не остаться ли у кабинета, сесть прямо там под дверью и нагло ждать ее. То ли как рыцарь, то ли как клоун. Разве это низко? Кажется, низко. Но если подумать, что можно вот так уйти, и больше никогда ее не увидеть… Стало дурно. Он удивился, когда зафиксировал это в себе, нежданно, нечаянно. Не то чтобы волну, не то чтобы взрыв, но зерно, интерес. И только он решился, – точно, точно надо откладывать все дела, и ждать пока закончится ее сеанс, – как вдруг его разбудил голос издалека: «Постойте!».
Розанов повернулся. Она вышла из кабинета, почему-то на цыпочках догнала его, и шепотом с одышкой попросила подождать пять-десять минут, указывая пальчиком, как будто выдавала инструкции, и снова, так же на цыпочках, убежала обратно. Выглядела она совершенно глупо, но ее это совершенно не беспокоило. Розанов кивнул всё с той же улыбкой, задержавшейся на нём (в конце концов, она пригодилась). Мысли на секунду собрались в точку и снова разбежались врассыпную по расходящимся тропкам: восторг, догадки и, главное, – как необъяснимо и как своевременно это спасение. В лифте с трудом снял обручальное кольцо. Пришлось попотеть, оно уже впилось в толстенький пальчик его как нитка в колбасу. Но надо было снять. На всякий случай. Снаружи он почти пятнадцать минут ходил по тротуарам туда-сюда. Силился понять, как его вновь могло что-то настигнуть. Когда он уже закрылся на засов, забыл хотеть, забыл мечтать. Не иначе гипноз поспособствовал. Не иначе это поверхностный обман. Надо непременно ее куда-то отвести, подробно расспросить, рассмотреть и убедиться, что это все не нужно. Быть может, ему все только кажется, а это лишь нарыв уходит, как выразился доктор. Описывая путь к новой точке равновесия, палец доктора, похожий на скальпель, нарисовал ровную лаконичную дугу.
По этой дуге Леонид Андреевич переместился с незнакомкой в какое-то пошлое кафе неподалеку. В другой раз было бы стыдно, но оказалось, что встреча их подозрительно комфортна, – фон не имел значения. Что тому способствовало – Розанов пока не сообразил. Он все время шутил, а девушка вообще поставила одну ногу на край дрянного кожаного сидения и так сидела, как будто ей пятнадцать лет, упершись щекой в коленку. За целый час, что они там просидели, она ничего не доела, хотя заказала три блюда, – официант уносил их все почти не тронутыми. Розанов так и не понял про нее ничего – кто она, какая она. Только осталось ощущение, что они друг про друга все знают. По крайней мере, все, что нужно. Ее имя (Рита), он узнал едва ли не случайно только на середине часа, и оно осталось на языке как какая-то «коррида» или «варьете». Она сразу заявила, что ни о какой Марго не хочет и слышать, это она «оставила в прошлой жизни». Он улыбнулся: где там с ее годами можно уместить целую прошлую жизнь? Ведь сколько ей, едва ли тридцать (на самом деле, уже давно есть). Но он, конечно, согласился. Впрочем, Марго к ней никак не подходило, поэтому он бы и не подумал. Марго – это та, что сидит в карете за шторкой и не выходит на публику без перечисления ее титулов громогласным шпрехшталмейстером. Рита же о существовании социальных барьеров как будто даже не подозревала. Совершенно обнаженный человек. Это, наверное, то, что сразу бросалось в глаза.
А ее манера одеваться. Она напоминала иллюстрации из учебника ОБЖ, или стенгазет, где художник в годах, по мотивам своих убеждений о молодежи, рисовал хулиганов. Он удивлялся, что можно заправить шелковую рубашку в треники с лампасами, вышитыми золотыми нитками, а пышную юбку до пола закончить несуразными огромными кроссовками, как в прошлый раз. Неужели так модно? Скорее нет, больше походило на издевательство над модниками, какая-то цыганщина. И смелость ее гуттаперчевой позы подходила к адидасам с лампасами, а белоснежная блузка – к ее аристократическому лицу. Она поставила локти на стол, и натянула ворот манишки до самых ушей так, что он скрыл ее улыбку. И Розанов сидел перед ней, завороженный ее глазами, смотрелся в них, как в черное зеркало, и видел там свой маленький-маленький силуэт. Глаза, как у зверя, а повадки – как у ребенка. Она заплатила за себя сама, – воспользовалась его невнимательностью. Он не возразил. После этой встречи она заняла все его мысли. Не то чтобы он постоянно думал о ней, – нет. Но из того черного зеркала ее глаз его маленький силуэт так и не выбрался.
