Шарлатан
На следующий день был выходной. Розанов проснулся от ужасной боли: дочь, прыгая по кровати, наступила голой пяткой ему на бок. Розанов завыл и лишь потом открыл глаза. Сын тряс перед ним изображением грустного черепа, из пустых глазниц которого расползались в разные стороны улыбающиеся червячки.
Дети – Марк и Мира – приехали с дачи вместе с няней и напали на него спящего. Розанов выхватил у Марка рисунок и принялся вглядываться, потирая бок второй рукой. «Посмотри, какое безобразие рисует наш сын!» – он показал бумажку Томе. Проходившая мимо няня цокнула, закатив глаза: «Господи, ребенку пять лет, он начинает осознавать смерть, ну что вы, в самом деле!». К ее манерам он уже давно привык. Марку, между прочим, уже исполнилось шесть, но Розанов и сам об этом забыл.
Его супруга, уважаемая светская дама, Тамара Генриховна Гафт, родила ему детей запоздало. Первые лет десять брака они больше наслаждались жизнью, молодостью, свободой, Леонид Андреевич занимался карьерой. О детях задумались позже. Пришлось – так как стало одолевать чувство пустоты. В некоей степени эту пустоту детьми-таки удалось заполнить. И теперь вот приходилось терпеть несносное изображение черепа ранним воскресным утром.
Между тем, взбудораженный сеансом ум Розанова с легкостью обнаруживал в себе разные воспоминания. Воспоминания столь старые, что он и представить не мог, что они еще где-то сохранились. Но рисунок сына вдруг всколыхнул снова память и заставил припомнить множество собственных детских рисунков. Да так детально и ясно – даже фактура гуашевых мазков устояла перед временем. Впрочем, ничего похожего на черепа в них не было, всё больше деревца, солнышки, бабушка, мама и Ленин.
Никто в семье не догадывался о его внутреннем состоянии. Розанов расположился в лоджии за кофейным столиком, на плечи набросил кашемировый кардиган цвета малахита, который всегда висел там на спинке плетеного стула. Перед ним стояли нетронутые бутерброды, о которых он уже позабыл. Розанов уже в десятый раз вытирал мокрый лоб салфеткой (кто-то выкрутил инфракрасный зонтик на полную, так что окна запотели) и думал, что за чертовщина с ним происходит. Он наблюдал бойкое чувство, которое осталось в нем еще со вчерашнего дня. Пытался собрать это чувство в кулак и разглядеть его как следует, но оно не собиралось – как живая ткань, убегало меж пальцев непослушными брызгами. Он сам был, как рот после ложки чаванпраша, – пылающий, чувствительный. К черту всё это! Сидеть дома, конечно, преступление. Нельзя, нельзя!
Розанов вернул на место кардиган, оставил тарелку и едва отпитый кофе и пошел менять халат на выходной кэжуал. Гладко выбрил массивный подбородок (звучит маскулинно, если только речь не о кирзовой пятке, которая у Лёни приделана на уровне рта), ножничками проинспектировал волосы в ноздрях, кусачками обезвредил кутикулы. Это уже давно не модно – теперь в почете естественная красота. Однако, простите героя, ему уже вот-вот за пятьдесят. Пару раз пшикнул из маленького бутылька квадратной формы – и вприпрыжку до гардеробной. И вот он уже стоит в дверях, сделав все нужные звонки. Старт с винного шкафа в гостях у любимого мерзавца и забулдыги из интеллигенции, далее кабак, где он накануне рассуждал про папилломы, размахивая креветкой, а дальше – куда сердце выведет. Надо только предупредить Гафт. Розанов окликнул Тому, она вышла на его крик к двери, сняла с него элегантную шляпу и повесила обратно на крючок. Розанов замер.
Тома всегда заметно сутулилась, большая грудь тянула плечи к земле, и они оттого округлились. Тома вздернула брови и нос и спросила: «Ты куда собрался?». Такого вопроса Розанов не ожидал. Все его скромные дружеские визиты по квартирам да променады по ночной Москве она всегда-всегда пускала на самотек, требуя только уведомления, малейшего сообщения на телефон или записки. И пока он думал, она напомнила, что сегодня масленица. Розанов зажмурился. Боже мой, боже мой! Как можно было забыть. Ведь обещал детям. Еще давно притащил домой билеты в красивых блестящих конвертах с блестками и торжественно вручил при всех: перед ГУМом при спонсорстве одних его крупных клиентов должны были раздавать угощения и сжигать огромную, с трех человек ростом, соломенную бабу. Тамара Генриховна погладила его по плечу и кивнула: «Сводим детей, а потом иди, куда хочешь».
По расписанию в буклетике чучело начнет полыхать только к полднику, поэтому все еще долго ленились по диванам, пока Гафт не пробежала по дому и не приказала всем тепло одеваться. Розанов снова пристегнул манжеты, которые до этого аккуратно сложил перед собой на журнальный столик, чтобы не замарать о пожеванный кончик сигары. Пригладил ладонью все еще густые непослушные волосы на макушке (рыжина, конечно, поблекла, – но все же не седые) и окинул взглядом мужчину в высоком зеркале напротив. А он обаятельный. Да, с нескладным лицом, немного помятым, с чертами, напоминающими горбуна из Нотр-Дам-де-Пари, он всё же обаятельный. Харизма! Что тут скажешь.
В машине с его стороны потели стекла. Толстым пальцем Розанов тормошил сопла на пластиковой панели, но это не помогало. Над площадью стоял пар, так как было людно и повсюду торчали мелкие передвижные кухни с блинами. Пока искали, где припарковаться, Мира спросила, зачем жгут чучело. Они с Гафт стали объяснять ребенку смысл праздника, но оказалось, что они и сами не понимают. Выходило что-то сложное про рождение и смерть и коллективное бессознательное примитивных обществ, но до детей эту конструкцию донести не удалось – она развалилась еще по пути. Наконец, нашли место для машины недалеко от площади.
Люди облепили блинные киоски. Гафт предложила обойти толпу и поискать блины без очередей. Все согласились, обогнули ближайшие лавки, гигантскую карусель, от которой от центра по краям расходились яркие гирлянды. Дети попытались пролезть через ограждение сразу к аттракционам, но родители одернули их – сначала надо поесть. Уже через несколько шагов их поймал зазывала в мурмолке и потешном кафтане с пышными плечами, перегородил им дорогу, уткнув руки в пояс, гротескно ударил поршнями о брусчатку, отвесил глубокий поклон и пригласил в красный шатер, из которого со всех щелей валил горячий пар.
– Пожалуйте, гости дорогие, отведать блинов экзотических!
Гафт оказалась права, нужно было только немного пройти вглубь.
– А эти на чем? – переспросил Леонид Андреевич, уж пробуя пятую порцию.
– То на сыворотке! – театрально ответил повар в одном поварском халате и колпаке, из-под которого выглядывали мокрые закорючки волос.
Розанов с полным ртом промычал «угу». В шатре был такой жар, что поварам пришлось снять свои бутафорские одежки и остаться в одних рубахах, у кого что было, отчего их показной говор, выученный по заказу, выглядел неуместно. Потом отведали кислый квас и пряников из красочной лавки, завешанной до земли рядами баранок и сахарных кренделей. В поисках входа к аттракционам прошли через пляшущих девиц с красными кругляшками на щеках, в расписных золоченых кокошниках и бисерных душегреях. Они заглядывали прямо в глаза и расступались, не прекращая танец. Гремела задорная песня, отовсюду раздавался свист, и кружевные юбки качались вместе с пушинками едва заметного мартовского снежка, который таял и сливался с паром, не касаясь земли. Девицы расступились в поклоне, а за ними открылся огромный в три человека солнечный круг, в который можно войти, как в ворота. А за воротами всё одно – дети вместе со взрослыми катались на санках, на каруселях, пекли блины, били по силомеру (Леонид Андреевич даже снял пальто и растер друг о друга красноватые руки, чтобы собрать силы), ходили с хороводом, взявшись за разноцветные ленточки, стреляли в тире (Марк подарил отцу настрелянную игрушку – деревянного щелкунчика). Везде мельтешили аляповатые рисованные солнышки, катились перед глазами как диски блинов, на палках, на растяжках, приклеенные к верхушкам елок, и шум стоял, и люди плясали. И еще ходили вокруг какие-то звери, Розанов их не сразу разглядел. Какие-то черти с посохами, все в меховых накидках, в устрашающих масках на лбу и с картонными рожками. Когда они проходили мимо, один посмотрел Леониду Андреевичу прямо в глаза и – «Ух!» – выпучился на него так, что стало не по себе. И в этот момент что-то произошло: музыка затихла, можно было различить голоса вокруг, и где-то между ними – утробные, едва слышимые, как из-под земли, барабаны. И все куда-то смотрят. Розанов тоже оборачивается к центру площади и видит, как со свистом рвутся и разлетаются растяжки и ветер скидывает на землю огромную парусину.
А под парусиной открывается барышня с чистым белым лицом. Она возвышается над всеми. Голова ее покрыта платком, руки раскинуты в стороны, играют на ветру пышные рукава, натуралистично выпирает грудь, набитая соломой, вниз расходится подол сарафана. Все на ней в узорах, все в красных, черных и золотых материях. Леонид Андреевич вместе с людьми не спеша подался ближе, не в силах оторваться от ее бледного невозмутимого лица. Между головами людей мелькали молодцы в мешковатых армяках, которые растаскивали ткань и веревки и проверяли хворост и укладку дров у ног барышни. Как палачи перед сожжением ведьмы. Все замерли. Стало так тихо, что когда по хворосту пополз огонь, можно было услышать треск дерева. И сразу за треском разбежались по воздуху, как от искры, все звуки и все движения, будто спрятанные до этого в барабанах бутафорских шаманов. И тут люди зашевелились, оттаяли. Поднялись над головами телефоны, и, снова ударив в камень каблуками, засвистели молодцы, а вокруг их блестящих сапог закружились сарафаны, и улыбки скрывались в повороте головы, и руки вскидывались вверх с веерами пальцев и кто-то хохотал за спиной. И Леонид Андреевич оттаял вслед за всеми и обернулся на этот смех. А там – никого. Ни одного знакомого лица.
Заглядевшись на сожжение, Розанов пошел вместе с толпой и, похоже, совсем забылся. Всех потерял. Глаза забегали по лицам, фокус рядом, фокус вдаль, оборот кружева, – никого. Только люди вокруг: плотно, окружили, – и он видит их лица, видит, как они говорят. Только звуки их речи не доходят до него, голоса теряются в этом галдящем улье, в бесконечном столбе воздуха над ним. Прячутся слова в словах, в общей речи, и вот так пропадают, у всех на виду. Площадь ушла из-под ног, запутался в лицах, все замельтешило. Снова тот черный шар в груди, сократился живот, заколыхалась грудь. Розанов пошел через этот гам напролом. Все превратилось в болото, пришлось хвататься за рукава, шарфы, за лацканы, держаться за чужие плечи. Немые люди возмущались, кто подавал руку, кто, наоборот, отталкивал, но их крики до него долетали лишь иногда, как из глубины, из-под тяжелой толщи. Кто-то говорил, что ему нужна помощь, кто-то предлагал вызвать полицию, дескать, пьяница, с ума сошел. Наконец, он вырвался на свободу, уже не мог нащупать людей вокруг, но вот незадача, – без опоры теперь стало труднее держаться на ногах. Розанов попытался снова зацепиться за что-то, но лишь провалился в воздух. Перед лицом вихрился снег с пепельной шелухой. В чем-то застряла нога, и стало еще труднее: под спиной появилась холодная брусчатка, а на голове что-то, наоборот, теплое, а затем даже горячее. Он не успел сообразить – со всех сторон налетели люди, принялись его бить, чем-то закидывать. Розанов силился разглядеть, разобраться, что происходит, но в голове так пульсировало, что перед глазами ритмично вспыхивали черные кляксы. Он испугался, что не выдержит сердце или рассудок, – что с ним непременно что-то случится. Он схватился на ощупь за чей-то рукав, который его колотил, встал и в тот момент вся маета с неразборчивыми криками собралась в одну точку и загудела ударами кремлевских часов.
Розанов побежал от этих ударов – туда, где мельком разглядел две острые башенки ГУМа. Он их различил только что, по силуэту. Выскочил на Никольскую, покрестившись на ходу силуэту Казанского соборчика, свернул на Ветошный, по Ильинке на Богоявленский, и там нашел спасение – Старопанский переулок, совершенно пустой, закрытый с боков невысокими домиками, словно коридор. В этих стенах его глаз и нашел снова опору. Розанов наконец вдохнул полной грудью и с вдохом стал возвращаться рассудок, а с выдохом уходил звериный дух. Казалось, этого он ждал целую вечность, чтобы просто ушло. Достал из кармана телефон и стал искать Тому в последних вызовах, но палец замер над экраном. А что он скажет? Запомнил всё плохо. Память смогла зацепиться только за страх. А когда страх ушел, осталась невыносимая усталость, будто он таскал на шее второго себя. И, как только он поймал в фокус эту усталость, под дрожащим пальцем телефон сам зазвонил, – Гафт трезвонит, обыскалась. Отвечать нельзя, ведь его позовут снова туда же. Он выключил телефон и от волнения трясущейся пятерней стал разглаживать волосы на голове и только тут, наконец, понял, почему его макушке так холодно. Тормоша руками лоб, Розанов подошел к ближайшей погасшей витрине, только наполовину закрытой роллетом, наклонился и всмотрелся в тусклое отражение. Вид у мужчины был безобразный. Розанов не поверил своим глазам и понюхал руку, – точно обгорел. И тут стало понятно, что драка на площади – никакая не драка: это его тушили. Розанов проковылял до соседнего дома, едва волоча ноги, и сел там на выступ окна в чрезвычайном волнении. Стыдно показаться родным в таком виде. Его раздумья прервал какой-то докучливый придурок, который выглянул из соседней двери и попросил не сидеть на окне. Леонид Андреевич в таком жалком виде не посмел пререкаться и пошел искать машину.
У машины никого не было, и он еще ждал внутри. Долго вытряхивал из-под себя песок, который попал на пальто с брусчатки. Скоро он догадался, что его обсыпали песком, чтобы потушить, потому что песок был даже в волосах. Розанов стал их отряхивать, долго теребил пальцами уродливые клочки волос вокруг выжженной лысины. Внимательно осмотрел кожу. Слава Богу, ожогов не было, только немного покраснело в одном месте. И пока он смотрелся, его прервали – стук по стеклу, голоса детей снаружи. «Я вас потерял», – ответил он на не прозвучавший вопрос и завел двигатель. Марк неряшливо собирал ртом с руки развалившийся блин, Гафт снисходительно подняла брови и внимательно осмотрела мужа. Все сели в машину. «Мы тебя искали, искали». «Да, я вас тоже». Про телефон он сказал, что тот внезапно сел на холоде. Сказал, что его толкнули в костер. Гафт так и не опустила брови обратно. Толкнуть через всю зону вокруг чучела от ограждения до огня было бы затруднительно. Она, впрочем, поверила. Они с детьми к чучелу подошли только через минут десять, когда оно уже почти сгорело и вполне возможно, что чего-то не застали. Леонид Андреевич убедил, что без проблем сам поведет домой. Но они не успели даже выехать на дорогу. Выворачивая с парковки, Розанов резко заехал колесом на тротуар, в машине все подпрыгнули, Гафт охнула. Он пожаловался, дескать, стало к сумеркам ухудшаться зрение, и попросил жену сесть за руль. Она не удивилась – что-то похожее происходило у их знакомого, – и списала все на старость. «Стареем, стареем», – вздохнула она, регулируя руль и зеркальце под себя.
Приступ забрал все силы и погрузил его в какую-то туманную тупость. Леонид Андреевич сложил руки вдоль тела, спрятал кисти в карманы, откинулся на спинку и всю дорогу только следил за мерцающими огоньками за стеклом. Про планы на вечер даже не думал. Дома помылся от песка, побрил себя жужжащей машинкой под ноль и выпил вина. Перед сном Гафт проверила его стрижку и что-то еще почикала ножничками, где он пропустил по невнимательности. Потом мазала ему стопы увлажняющим кремом, – это был один из многочисленных ритуалов их семейной жизни. Но ничего не вышло – ему почему-то было невыносимо щекотно, пришлось вымазать крем с ее рук на свои и сделать все самому.
Ему бы задуматься в этот момент, а чего это ему так стыдно за свою болезнь, почему он ее скрывает от родных, и почему прикосновения Томы стали вызывать щекотку. Да он был слишком слаб и смятен происходящим. Был уже март. В мае снова будет родительский день, придется снова идти на кладбище, и там опять будет приступ. В конце концов, он устал от этих мыслей и стал проваливаться в сон, но Тома шумно повернулась на бок и протяжно захрапела. И тогда Розанов подумал, что его, видимо, обманули. Гипноз не только не работал, но, возможно, даже навредил.
