05. Первая подсказка от бомжа
Крот. Я все жду, когда же мы подойдем к созданию ГКП?
Томский. Я предупредил – будем подходить постепенно. А пока что я подошел к осознанию необходимости совершить какой-то решительный шаг. От теории надо было перейти к практике. И вот решил я вступить в… неважно куда, в общем, в одну влиятельную экологическую организацию. Я хорошо тот день помню. Как я готовился к предполагаемому собеседованию, доучивал какие-то тезисы, видя себя будущим лидером сначала питерских экологистов, а потом и…
Крот. И всего мира?
Томский. А хоть бы и так. Слишком нескромно?
Крот. Не знаю. Просто любопытно отметить факт, что вы всегда мыслили глобально – и видели себя только в качестве человека, который рулит каким-то глобальным процессом. Это довольно показательно.
Томский. Да, наверное, так уж я устроен. В общем, собрался я тогда и пошел. Доехал до станции метро (названия уже не помню), нашел требуемый адрес и… И вот не могу зайти в помещение и все тут. Что-то меня как тормозит, что-то внутри шепчет: «Не надо, не надо». В общем, проснулся внутренний голос и всячески отговаривает меня от совершения того самого решительного, предписываемого, впрочем, тем же внутренним голосом, шага. Говорю я себе: «Иди уже наконец», и сам же себе отвечаю: «Не твое это, не ходи». Полчаса я, наверное, сам с собой разговаривал и ни к чему не мог прийти. Уйдешь – потом будешь себя грызть, что не решился. Решишься – но ведь не пускает что-то. Что-то важное, не просто же так. В общем, хожу я хожу в раздумьях – и вдруг натыкаюсь на бомжа.
Крот. На бомжа?
Томский. Именно.
Крот. Ну, я думаю, что наткнуться на бомжа – дело нехитрое. Я только за сегодня на нескольких наткнулся.
Томский. Это смотря на какого бомжа. Мой бомж такой, что на него так просто не наткнешься. Он вдруг со мной заговорил, но я какое-то время не обращал на его слова внимания, а потом прислушался. Он меня, значит, спросил: «Чего я мечусь?». Я ему ответил: «Да вот, шел в одно место, а теперь не знаю – надо мне туда или не надо». – «Э, – сказал бомж, – задачка несложная. Не надо тебе в то место». – «Откуда знаешь?» – спрашиваю. «Достаточно взглянуть на тебя и сразу ясно, что не надо». – «А может, тогда тебе ясно и то, куда мне надо?» – довольно едко спросил я. «Может и это ясно, – говорит. – Сдается мне, ты ищешь место, которого нет». – «Хорошо сказано. И где же это место – которого нигде нет?» – «Ты кажется человек образованный, должен сам знать». – «Нет, – говорю, – не знаю». – «Ну как же, Место, которого нет. Неужто не знаешь?» – «Утопия!» – вскричал я. «Вот видишь, а говорил – не знаешь. Тебе нужна Утопия. И никто кроме тебя самого эту утопию не создаст». Сказал это бомж и ушел, а я подошел к началу принципиально нового отрезка в своей жизни.
Крот. Подождите, вы это сейчас серьезно?
Томский. Конечно.
Крот. То есть я на полном серьезе должен поверить в этого бомжа, а не в то, что вы всё это только что придумали?
Томский. Я ничего не придумываю. Это правда. И, между прочим, правда вполне верифицируемая. Надеюсь, зрители знают, что означает это слово.
Крот. Зря надеетесь.
Томский. Но вы-то, надеюсь, знаете.
Крот. Я знаю.
Томский. Знаю, но не скажу – да?
Крот. Ну почему же – знаю и скажу. Верифицируемая, значит, подтверждаемая железобетонными фактами.
Томский. Совершенно верно. Лучше и не скажешь.
Крот. И кто же может подтвердить вашу историю? – разве что тот самый бомж все еще там же бродит.
Томский. Бродит, да не там. Но мы к этому еще вернемся.
Крот. Вот как?
Томский. Да, вы все увидите собственными глазами и услышите собственными ушами. Но…
Крот. Постепенно.
Томский. И опять вы совершенно правы. Именно что постепенно. А пока мы дошли до того момента, когда я понял, что искал не там, где надо, и что нужно мне не какое-то место, которое есть, а какое-то место, которого нет, то есть Утопия. Но ведь где-то есть и место для места, которого нет. Как вы думаете – есть где-нибудь такое место?
Крот. Думаю, есть. Думаю, место такого места находится в книге.
Томский. Вы меня просто пугаете своей неизменной правотой. Именно в книге. Конечно, я и так сидел за книгами, но я понял, что не за теми книгами я сидел. Я исследовал реальность, но реальность, как мы уже выяснили, есть нечто априори неудовлетворительное. Теперь я решил исследовать всё то, что разум предписывает как нечто желательное, хотя бы оно и было нереально. В общем, я принялся штудировать утопии. А начал я… Как вы думаете, с какой книги я начал?
Крот. С «Утопии» Мора, наверное.
Томский. Наконец-то вы ошиблись. Но со второй попытки, я уверен, вы попадете в самое яблочко. Скажу лишь, что за ответом вам надо прогуляться в античность.
Крот. Тогда скорее всего речь идет о «Государстве» Платона.
Томский. Естественно. «Государство» – это, можно сказать, не просто утопия, но и прообраз всех будущих утопий. И антиутопий заодно. И мне очень повезло, что я начал именно с чтения «Государства» – это было правильным началом, а ведь ошибочное начало может привести только к тому или иному плохому исходу. Кто это, кстати, сказал?
Крот. Платон и сказал.
Томский. Нет, не Платон.
Крот. Ну, значит, вы.
Томский. И не я.
Крот. Значит это сказал кто-то, кто не является ни Платоном, ни вами.
Томский. Вы, я вижу, сильны в логике. Это сказал Аристотель, а Аристотель действительно не является ни Платоном, ни мною. Как и вы, впрочем.
Крот. Приятно узнать, что у тебя есть нечто общее с Аристотелем.
Томский. Несомненно. Но вернемся к «Государству». Сел я за чтение «Государства» и… погиб козак, совсем пропал для всего белого света. Пропал – потому что увидел я именно то, что подозревал и раньше – что этот самый белый свет вовсе не есть свет, а лишь отблеск настоящего света. Увидел я, что та справедливость, которую отстаивают тут, на земле, есть лишь тень подлинной справедливости, которую можно лицезреть лишь там, на небесах, – воспарив к ним мыслью. Увидел я, что нет ничего прекраснее идей и нет более прекрасного занятия, чем их созерцание. Увидел я все это и ослеп для всего другого. Чудное было время, может быть, лучшее в моей жизни, – да и не каждый день оказываешься в компании прекрасного и благого самих по себе.
Крот. Как вы завлекательно рассказываете!
Томский. Вы не представляете, как мне жаль всех тех, кто судит о «Государстве» лишь понаслышке или со слов пусть бы даже и хорошего лектора. Вот вы «Государство» читали?
Крот. Увы, нет.
Томский. И вы, значит, тоже достойны жалости. Но вернемся к содержанию платоновской утопии. В целом, как я уже говорил, я был восхищен этой книгой, но многие детали не укладывались в мою голову. Философ, созерцающий идеи – прекраснейший образ, но философ, становящийся во главе государства… А ведь это ключевой момент – только философ во главе государства может сделать государство идеальным. Без этого ни о каком идеале и речи быть не может.
Крот. Быть может, нам действительно не хватает подлинных философов на троне?
Томский. Нет, не нужны на троне философы. Даже и по Платону выходит, что не нужны.
Крот. Как так? Вы же сами только что сказали…
Томский. Понимаете, в чем дело – философы у Платона как бы снисходят до управления государством, воспринимая это как тяжкую, но необходимую повинность. Но идеал государства, если присмотреться внимательнее, состоит вовсе не в том, что у государства какое-то идеальное устройство, а в том только, что в нем наиболее полно воплощен принцип созерцания идей. Иначе говоря, если бы эта полнота могла осуществиться вне государства, то и думать ни о каком государстве было бы не надо. И давайте подумаем – а вот в то самое время не было ли места, в котором, как нам может показаться, наиболее полно воплощался принцип созерцания идей в некоем философском содружестве?
Крот. Вы имеете в виду Академию Платона?
Томский. Конечно! И разве мы сейчас и не воспринимаем платоновскую Академию как своего рода утопию – место, которого сейчас нет и быть не может?
Крот. Отчасти, может, и так. Но это некая идеализированная Академия, равно как и сама античность очень часто и очень сильно идеализируется.
Томский. Верно, идеализируется, хотя и основания для идеализации тоже имеются. Но пока вернемся к Академии. Мы сейчас рассматриваем Академию (и другие древнегреческие философские школы) как некий идеал философского содружества, но как оценивал ситуацию с занятиями философией сам Платон?
Крот. Этого я не знаю.
Томский. А я знаю. В «Государстве» он пишет прямо, что философией всерьез никто заниматься не хочет и что занимаются ею лишь так, между делом. Платон смотрит вокруг себя, грустит и сокрушается – где вы, философы, ау! – и мечтает о подлинном бытии философии, в противовес нынешнему – мнимому. Здесь, я думаю, правильнее всего будет привести прямую цитату. «Государство», как видите, у меня всегда под рукой, так что я беру книгу в руки и читаю:
« – В настоящее время, если кто и касается философии, так это подростки, едва вышедшие из детского возраста: прежде чем обзавестись домом и заняться делом, они, едва приступив к труднейшей части философии, бросают ее, в то же время изображая из себя знатоков; труднейшим же я нахожу в ней то, что касается доказательств. Впоследствии, если по совету других – тех, кто занимается философией, – они пожелают стать их слушателями, то считают это великой заслугой, хоть и полагают, что заниматься этим надо лишь между прочим. А к старости они, за немногими исключениями, угасают скорее, чем Гераклитово солнце, поскольку никогда уже не загораются снова».
И далее – еще один отрывок, даже более важный в контексте нашей беседы:
« – Остается совсем малое число людей, Адимант, достойным образом общающихся с философией… Все вошедшие в число этих немногих, отведав философии, узнали, какое это сладостное и блаженное достояние; они довольно видели безумие большинства, а также и то, что в государственных делах никто не совершает, можно сказать, ничего здравого и что там не найти себе союзника, чтобы с ним вместе прийти на помощь правому делу и уцелеть, – напротив, если человек, словно очутившись среди зверей, не пожелает сообща с ними творить несправедливость, ему не под силу будет управиться одному со всеми дикими своими противниками, и, прежде чем он успеет принести пользу государству или своим друзьям, он погибнет без пользы и для себя, и для других. Учтя все это, он сохраняет спокойствие и делает свое дело, словно укрывшись за стеной в непогоду. Видя, что все остальные преисполнились беззакония, он доволен, если проживет здешнюю жизнь чистым от неправды и нечестивых дел, а при исходе жизни отойдет радостно и кротко, уповая на лучшее.
– Значит, он отходит, достигнув немалого!
– Однако все же не до конца достигнув того, что он мог, так как государственный строй был для него неподходящим. При подходящем строе он и сам бы вырос и, сохранив все свое достояние, сберег бы также и общественное».
Видите, в чем проблема и каково ее решение? Получается, что философия не может достигнуть полного развития из-за того, что плохо устроено государство – устройте государство должным образом, и философия расцветет. Отсюда получается, что не философия существует для государства, а государство – для философии.
Крот. Да, любопытно, а особенно здравой видится мне мысль, что в государственных делах никто не совершает ничего здравого.
Томский. Нам, в России, эта мысль не может не казаться здравой – причем, похоже, в любой момент ее истории.
Крот. Приятно, что Россия здесь схожа с Древней Грецией.
Томский. Да, примерно так же, как и вы – с Аристотелем.
Крот. То есть – несомненно. Но я жду продолжения истории вашего знакомства с утопиями.
Томский. Хорошо, рассказываю дальше. А дальше я как раз взялся за Мора. За «Утопию». После «Государства», конечно, слабовато, но после «Государства» вообще почти всё слабовато. А хотя бы «Утопию» вы читали?
Крот. Читал, но давно. Плохо помню.
Томский. А что все-таки помните?
Крот. Туалетный горшок из золота.
Томский. Ха-ха – все, похоже, помнят именно этот золотой горшок. А в чем все-таки основная идея «Утопии»?
Крот. Пожалуй, не скажу.
Томский. Уничтожение частной собственности. Это вообще сквозная утопическая идея; в «Государстве» Платон тоже ратует за то, чтобы для стражей всё было общим. И в основе коммунистического учения, которое стало ключевым в утопическом плане, основная идея все та же – уничтожение частной собственности. Конкретно же Томас Мор говорит… сейчас, я возьму книжку в руки, а вот и нужная страница:
«Впрочем, друг Мор, если сказать тебе по правде мое мнение, так, по-моему, где только есть частная собственность, где все мерят на деньги, там вряд ли когда-либо возможно правильное и успешное течение государственных дел; иначе придется считать правильным то, что все лучшее достается самым дурным, или удачным то, что все разделено очень немногим, да и те получают отнюдь не достаточно, остальные же решительно бедствуют… Поэтому я твердо убежден в том, что распределение средств равномерным и справедливым способом и благополучие в ходе людских дел возможны только с совершенным уничтожением частной собственности; но если она останется, то и у наибольшей и наилучшей части человечества навсегда останется горькое и неизбежное бремя скорбей».
Крот. Так Мор это говорит, или это говорят Мору?
Томский. Строго говоря, это говорит некий Рафаил Гитлодей, который и побывал на острове Утопия, но так как Рафаила придумал Томас Мор, то мы можем считать, что он разговаривает сам с собой.
Крот. Как все сложно!
Томский. А я вообще очень люблю сложности такого рода. Нередко попадаешь впросак, когда хочешь процитировать персонажа, придуманного каким-то писателем и думаешь – кто же автор этой цитаты? Автор текста или непосредственно автор фразы? Чичиков или Гоголь, Раскольников или Достоевский, Левин или Толстой?