Глава 4. Слепые
7 ноября 1916 года. Лондон.
Часы на каминной полке пробили шесть раз и замолчали. Джеллико не двинулся.
Он проснулся от боли в груди минут десять назад, может больше, — в темноте трудно было сказать точно, — и лежал теперь на правом боку, как всегда при таких пробуждениях, потому что на правом боку пуля в левом лёгком меньше мешала дышать.
Сегодня, седьмого ноября тысяча девятьсот шестнадцатого, на четвёртом этаже Адмиралтейской арки — в комнате, которую он занимал восьмую ночь подряд между консультациями в Кабинете, — боль пришла раньше обычного и глубже.
Он попробовал вдохнуть полной грудью. Лёгкое откликнулось острой узкой болью. Он выдохнул. Подождал. Вдохнул ещё раз, мельче. Сошло на ноющее; это можно было терпеть.
Над каминной полкой темнел прямоугольник окна. За стеклом — плотный лондонский туман, серый, неподвижный, отделённый от комнаты только узкой полосой утреннего света, который, впрочем, за эти десять минут не прибавился. Пахло остывшим углём в камине и слабо — сосновым мылом, которым горничная вчера днём протёрла пол.
Кто-то постучал в дверь.
Нет, не «кто-то».
Эллиот, флаг-лейтенант, ездивший с ним в Лондон и за восемь дней выучивший, что адмирал просыпается в шесть, бреется в полседьмого, в семь пьёт чай, а утреннюю почту начинает разбирать в четверть восьмого.
— Сэр?
Голос через дверь тихий, не настойчивый.
— Войдите, Эллиот.
Эллиот вошёл. В правой руке — кожаный футляр с ампулой, в левой — шприц, завёрнутый в стерильную марлю. Не спросил, нужно ли; в Скапе спросили бы, в Лондоне это лишнее.
Джеллико кивнул.
Эллиот сел на край кровати — он позволял ему это только при уколе — взял левую руку адмирала выше локтя, там, где вена уже много лет не сопротивлялась игле. Укол прошёл ровно. Эллиот прижал марлю, подождал пять секунд, убрал.
— Благодарю, Эллиот. Чай через двадцать минут.
— Да, сэр.
Эллиот вышел. Дверь закрылась мягко.
Джеллико остался лежать. Через две минуты морфий начал работать — не убирал боль, но отодвигал её на полметра; в таком состоянии он мог встать, одеться, спуститься к столу, и ни лакей, ни дежурный, ни — позже — Хэнки с его аккуратным быстрым взглядом не заметили бы, что утро началось с ампулы. Это тоже входило в расчёт: Хэнки записывал всё, включая то, что ему не поручали записывать.
Он сел. Подождал минуту. Встал.
У окна открыл форточку на четверть — застойный воздух давил сильнее ноябрьского. Туман полез в комнату холодной волной, принёс запах Темзы и извозчичьего навоза с Трафальгарской площади, и дышать стало чуть легче. Но в самом холоде, дошедшем до лёгкого, было что-то ещё — не дым, не влага, не железо. Что-то такое, чего у лондонского воздуха в ноябре раньше не было; за три недели, что оно там было, Джеллико так и не подобрал слово для этого запаха. Из тумана прорисовывалась Адмиралтейская арка, за которой ждал его дневной маршрут: Адмиралтейство, Рипли-билдинг, Room 40, обед в клубе, Даунинг-стрит, вечер.
Он побрился, надел повседневную форму — двубортный синий китель без галунов, тёмные штаны, сапоги, — оглядел себя в зеркале. Лицо то же, что вчера и позавчера: длинный нос, серые глаза, седеющие усы, чуть более бледная кожа с левой стороны. Через час пройдёт. Он надел пенсне, поправил шнурок и спустился этажом ниже.
Столовая при апартаменте была маленькая: стол на троих, четвёртый уже теснился, одно окно на Молл, буфет красного дерева, в буфете — серебро, оставленное здесь с тех времён, когда здесь ещё жил Баттенберг. Гриффитса в Лондоне не было — тот оставался на «Iron Duke»; тут Джеллико обслуживал штатный флотский лакей, мужчина средних лет с шотландской фамилией, которую адмирал за два визита так и не запомнил. Чайник, овсянка, тост, мармелад, апельсиновый джем — последний на неделю в городе, вчера купили три банки на всякий случай, джем с Севильи в ноябре шестнадцатого года — редкость. Лакей поставил поднос и отошёл к двери.
Завтракали не разговаривая. В Лондоне Джеллико завтракал один, и это тоже было удобно.
Он открыл утреннюю почту.
Первая папка — сводки с трёх баз Гранд-Флита, переданные по проводу в пять утра. Скапа-Флоу: туман, ветер четыре балла зюйд-вест, «Iron Duke» на бочке номер один, экипаж в норме, «Audacious» на угольной; Розайт, где стоит Битти с линейными крейсерами: то же, плюс одна авария на «Princess Royal» — перегорела проводка в кормовом зарядном погребе, не критично, механики заняты; Портсмут: полный штаб на месте, «Queen Elizabeth» на ремонте, ход работ по графику. Он прочёл каждую строку, ничего не отметил пером.
Вторая папка — западный эфир. Страница скверная. Амстердам — обычные сводки, Копенгаген — обычные, Стокгольм — обычные. Париж — пусто. Шербур — пусто. Гавр — пусто. Брест — одна депеша, датированная вчерашним числом, семнадцать сорок две, на английском, через французского военно-морского атташе: «Подтверждаем установленный радиообмен. Ничего нового по 2-й флотилии. Продолжаем наблюдение.» Подпись — капитан 2-го ранга, имя — Монье.
Ни одно слово не поясняло, что такое «установленный радиообмен» и что такое «2-я флотилия»; если бы не новая дата в верхнем углу, можно было бы подумать, что это та же телеграмма, подписанная ещё в конце октября. Джеллико знал эту подпись третью неделю. Монье писал тем же форматом, тем же нажимом и тем же молчанием между строк; похоже, больше на тот берег пролива писать было некому, и капитан Монье в Бресте брал на себя обязанность телеграфировать в пустоту через британского военно-морского атташе, чтобы хоть кто-то знал, что в Бресте ещё есть человек с радиостанцией.
Он закрыл папку.
Третья — внутренняя. Протокол вчерашнего заседания Военного Кабинета. Первые две страницы — сводки по Сомме с двадцатого: поступления в госпитали южного побережья, запрос Хардкастла об увеличении штата Нетли, санитарные поезда Дувр—Лондон. Цифры Джеллико знал. Сверху — приписка от Хэнки, написанная другим нажимом, не таким, как обычно, будто перо макали в спешке: «Сэр Джон, в одиннадцать — экстренный. Восточный сектор. Премьер — к полдвенадцатому. — М. Х.» Джеллико посмотрел на часы на буфете. Без четверти семь.
Четвёртая папка — личная. Три листа. Счёт из клуба Армии и флота за октябрь — пять обедов, шестнадцать шиллингов. Записка от Холла: «Сэр Джон, если можно — полчаса между двумя и тремя. Не телефоном. — Р. Х.» И последнее, в самом низу стопки, — от Гвен.
Конверт пришёл вчера. Вскрыть его вечером не получилось: приехал в Лондон в девятом часу, отужинал холодным ростбифом в столовой один на один с лакеем, просмотрел «Таймс», лёг в одиннадцать. Конверт поставил к подсвечнику на каминной полке, чтобы не забыть утром.
Джеллико взял нож. Провёл под клапаном. Достал сложенный пополам листок. Положил рядом с тарелкой.
Не прочёл.
В столовой апартамента письма Гвен читать было трудно. Столовая принадлежала Адмиралтейской арке, а письма — дому в Титчфилд-Филдсе под Портсмутом, и соединять эти две комнаты в одном акте чтения у него не выходило. Пусть подождёт. Кабинет внизу, письменный стол, лампа с зелёным абажуром. Потом.
Он сложил листок, убрал во внутренний карман кителя, у самого лацкана.
Он допил чай. Отставил чашку. Кивнул лакею. Вышел из столовой.
На лестнице часы снова ударили — семь. Он взялся правой рукой за перила и спустился на этаж.
* * *
В кабинет, отведённый командующему Гранд-Флитом на время лондонских приездов, Джеллико вошёл в половине восьмого. Мэдден был уже там — стоял спиной к двери у карты, наколотой на пробковую доску у стены. На звук повернулся не сразу. Джеллико закрыл дверь.
Мэдден обернулся.
— Доброе утро, Джон.
— Чарльз.
Из всего штаба «Джоном» его звал один Мэдден. На мостике — «сэр». В рапортах — «командующий». У короля — «сэр Джон». И только здесь, в закрытой комнате, один на один, — «Джон», сказанное ровно, без нажима, без родственной ласковости, как называют по имени человека, которому сошёл бы и титул, но для кого имя привычнее. За это Джеллико держал его ближе всех в штабе. За то, что Мэдден, зная свою привилегию, не пользовался ею при третьих лицах ни разу за восемнадцать лет знакомства, из которых шестой год — в штабе.
Мэдден был в перчатках, как всегда с октября; ноябрь в Лондоне он переносил с той же старой экземой на правой кисти — кожа за четверть века покрылась мелкими белыми пятнами. Перчатки были тонкие, серой замши, в кабинете он их не снимал ни при письме, ни при карте.
На столе — две папки, выровненные по левому краю, и записная книжка справа от них, раскрытая: мелкий ровный почерк Мэддена, столбиком, время-станция-частота. Три страницы исписаны плотно. На четвёртой — половина. На карте за спиной Мэддена — не одна булавка, как стояла вчера у Гельголандской бухты, а три: одна по центру, две по флангам, в широкой полосе между шестым и седьмым градусами восточной долготы, на пустой воде. Полосе миль в пятьдесят.
— Джон, — сказал Мэдден. — Давайте по порядку. Всё, что у нас есть, — в синей папке. Прочтите. Я подожду.
Джеллико сел. Выпрямил спину: утренняя ампула ещё держала, но наклон вперёд доставал до левого лёгкого раньше, чем нужно было. Поднял глаза. Только сейчас, вблизи, увидел: ворот у Мэддена расстёгнут на одну пуговицу. За восемнадцать лет знакомства — шестой год в штабе — Джеллико этого не видел ни разу.
Открыл синюю.
Два листа. Первый — сводка Room 40 за ночь, перепечатанная на машинке, с пометкой в верхнем правом углу и дугой чернильной линии на полях. Второй — плотнее: протокол пеленгов, карандашные столбики, пересчёт поверху Холловым нажимом; в двух местах — «?».
Джеллико прочёл.
Первый перехват — в восемнадцать сорок три вчера, станция Хамбер. Последний — в шесть сорок три сегодня утром. Интервал ровный: пятнадцать минут, точность до тридцати секунд. Сорок девять повторов.
Позывной — Шеера, вчерашний.
Текст — неизвестен.
Джеллико перечитал эти два слова.
Ниже — объяснение рукой Холла, мелким почерком, с перечёркнутыми вариантами: «Буквы на кодовой частоте распадаются в эфире: обрывы, шумы, двойные пики на несущей. Ключ с "Магдебурга" не ложится. За двенадцать часов работы — ни одного целого слова. Отдельные буквы есть; в ряды не строятся. С двадцатого октября — то же со всем восточным сектором. Причина не установлена. — Р. Х.»
Ни одного слова.
Джеллико прочёл это ещё раз — потому что такое он видел один раз в жизни, в первые часы после Ютландского боя: рваный эфир, когда каналы забиты и свои передатчики на чужих частотах. Но там причина была понятна. Здесь — нет.
Он перевернул лист.
Протокол пеленгов. Три станции — Хамбер, Кромер, Стоктон — свели. Источник по Шееровому позывному — триста девяносто три мили к востоку от Хамбера, курс вест, ход одиннадцать.
Триста девяносто три при одиннадцати узлах — тридцать шесть часов. Если ветер не изменится.
Ниже — Мэдденовым почерком: «Позывной Шеера — один. В той же полосе, той же скоростью, тем же курсом — ещё сигналы.»
Джеллико посмотрел дальше.
Ещё столбик. Позывные, старые, из списка Хохзеефлотте. Путаные: у одного сходится на две буквы, у другого на три. Передатчики тяжёлые, устойчивые несущие — не миноносцы, не лёгкие крейсеры. Дредноуты и линейные крейсеры.
Двадцать с лишним.
Ещё столбик, слабее: гражданский диапазон. Торговые, угольщики, возможно транспорта. Сколько — не считается. Много.
Джеллико отложил листы. Посмотрел на карту — на три булавки в пустой полосе.
— Чарльз.
— Да, Джон.
— Они никогда так не выходили.
— Нет, Джон.
Джеллико смотрел на карту. В его штабных ящиках лежали карты двух лет европейской войны. На них Хохзеефлотте никогда не обозначался массой на открытой воде. Рейды — да: Шеер в декабре четырнадцатого у Скарборо, Хиппер у Доггер-банки в пятнадцатом, Шеер в тридцать первом мая прошлого года у Ютланда. Рейды, удар, отход, быстрее чем успевал Джеллико привести флот к бою. Это было правилом. Правило было немецкое, и Джеллико его знал восемнадцать лет.
Правила больше не было.
— Хохзеефлотте слабее Гранд-Флита на треть по тоннажу, — сказал Джеллико ровно. — На сорок процентов по орудиям главного калибра. Им это известно лучше, чем известно нам: после Ютланда они пересчитали и всё знают. Они не выходят массой на Гранд-Флит.
— Не выходят.
— Если это атака на Розайт — они не пройдут. Дуврский патруль, Хэрвич, мы сами. Они это знают.
— Знают.
— Если это бросок на Темзу — проливы минированы, Дуврский патруль отсечёт. Тоже знают.
— Да.
— Десантная операция — у них нет десантных средств. В полосе три транспорта. Это не флот вторжения. Флот вторжения в Северном море — это восемьдесят транспортов минимум, с угольными судами и плавучими госпиталями. Трёх транспортов хватит на две роты пехоты на шлюпках. Нелепо.
— Да.
Они помолчали. Камин в углу горел тихо, уголь не трещал, только давал ровное красное свечение на кочергу, которую утренний служитель не убрал на место. Под потолком слабо гудел газовый рожок.
Джеллико сидел, положив обе ладони плашмя на папку. Тридцать два года службы — и он не мог назвать то, что читал на трёх булавках на карте.
— Чего они хотят, Чарльз?
Мэдден поднял голову. Посмотрел на него.
— Не знаю, Джон.
— Что думает Хэнки?
— В одиннадцать — экстренный Кабинет. Собирали с четырёх утра. Холл, Хэнки, Первый лорд, командующие двух округов. Хэрвич с четырёх в повышенной, Розайт — с пяти, Скапа ждёт. Готовят по сценарию «Ютланд плюс». Гипотеза штаба одна.
— Какая?
— Атака. Последний удар. То, что осталось от Хохзеефлотте, идёт к нашим берегам за тем, за чем ходят к чужим берегам тяжёлые корабли.
— Атака, — повторил Джеллико тише.
— Других нет, Джон. Холл не назвал. Хэнки не назвал. Первый лорд, когда его подняли, первое сказал — готовьте Розайт к выходу.
— Вам всем хватило четырёх часов, чтобы дойти до гипотезы, которой ни один из вас не верит.
Мэдден помолчал.
— Да, Джон.
Джеллико поднял глаза. Мэдден стоял у карты, в правой руке — обручальное кольцо, которое он снял с левой минуту назад, не замечая. Крутил его между большим и указательным пальцами.
— Чарльз.
— Да, Джон.
— Двадцать тяжёлых кораблей Хохзеефлотте, идущих на последний удар по Гранд-Флиту, передают сорок девять раз подряд открытым ключом со своим позывным.
— Да.
— Если бы ты шёл на последний удар, ты бы так шёл?
— Нет, Джон. Я бы шёл молча.
— И тем не менее.
— И тем не менее. Потому что читать нечего, а идут они. Если прочтём к ночи — возможно, пойдёт по-другому. Не прочтём — значит, по штабу.
Мэдден надел кольцо обратно.
— Джон.
— Да, Чарльз.
— Я не понимаю, что это.
— И я не понимаю.
Они помолчали. Джеллико смотрел на три булавки в полосе между шестым и седьмым градусами. На синюю папку. На лампу с зелёным абажуром, у которой абажур с одного края сколот, и свет падал неровно, с оттенком зелёного на стол справа.
Положил левую руку плашмя на верхнюю папку. Не нажал. Подержал. Опустил.
Встал.
— К Холлу — сейчас, не в два.
— Я предупрежу его.
— Не надо, Чарльз. Я сам.
* * *
Room 40 занимала четыре комнаты на нижнем этаже Рипли-билдинга, за пронумерованной дверью без таблички, с часовым в шинели без знаков отличия. Часовой отдал честь, не подняв глаз. Джеллико прошёл.
В первой комнате — восемь столов. За ними, в основном, — молодые люди в штатском, по виду кембриджские лингвисты; трое сидели в наушниках, остальные писали. При появлении адмирала никто не встал. Это было правило, введённое Холлом с первого дня: Room 40 работает без смены ритма для любого гостя, включая Первого Лорда и короля. Кто-то из сидящих кивнул, не глядя.
За первой комнатой — короткий коридор с двумя дверьми. Дверь Холла — справа, без таблички. Джеллико постучал один раз. Услышал ровное «Входите».
Холл сидел за столом спиной к сейфу, в твидовом пиджаке, без мундира. Лицо бледное, чисто выбрит. Правое веко моргало чаще левого — три моргания в минуту сверх нормы, может четыре; Джеллико поймал ритм через пять секунд. Небольшой тик, не болезнь.
На столе лежал один лист. Ничего больше: ни папок, ни чернильницы, ни пепельницы. Чернильница стояла на нижней полке книжного шкафа, не на столе. Это тоже было правило: Холл не оставлял на столе ничего, что лежало бы там дольше часа. Пахло трубочным табаком — тёмным, английским, крепким, тем самым, которого в Лондоне в ноябре уже не было в лавках, но который Холл получал через отдельный канал, — и чёрным чаем.
— Сэр Джон, — Холл встал, кивнул. — Я ждал в два.
— Сигнал Шеера.
— А. — Холл сел. Веко моргнуло дважды подряд. — Тогда понятно. Присядьте.
Джеллико сел на второй стул, прямо напротив.
— Мэдден был у меня в три, — сказал Холл. — По пеленгу — группа. Двадцать с лишним тяжёлых. Плюс гражданские. Позывной Шеера — в первой линии. Текст — не складывается. Рвётся в эфире, как всё с востока с двадцатого октября.
— Я слышал.
— Я отправил к ключу всех, кого смог. К вечеру либо сложим, либо бросим.
— К ночи субботы они будут — у Хамбера.
— Да.
Пауза. Холл посмотрел на единственный лист на своём столе. Не притронулся.
Из ящика достал трубку — бриаровую, потемневшую снизу, прокуренную до цвета дублёной кожи. Из жестяной коробочки натрамбовал табак большим пальцем, медленно, не глядя, так, как делают сорок раз в день. Чиркнул спичкой о коробок; спичка дала ровное пламя, без пляски. Поднёс. Втянул один раз, второй — пока тяга не пошла. Выдохнул вбок от стола, в угол комнаты. Коробок со спичками положил рядом с трубкой, не в ящик.
Комната наполнилась тем же тёмным, английским, крепким, что пахло от двери.
— Сэр Джон, я вас позвал не из-за Шеера. Шеера я доложил бы в два и в трёх строках.
— Знаю.
Холл поднял глаза. Веко моргнуло раз — долго, почти закрылось.
— Сэр?
— Вы писали «не телефоном» не ради Шеера, Реджинальд.
— Нет, сэр Джон.
Холл закрыл глаза на две секунды. Тик остановился. Открыл.
— Я потерял офицера вчера вечером.
Джеллико ждал.
— Лейтенант Прайс. Герберт Прайс. Двадцать девять лет. Кембриджский дешифровщик, в Room 40 с пятнадцатого года. Лучшие показатели по частотному анализу среди младших. Женат, одна дочь трёх лет.
— Он...
— Он жив. Прайс жив, сэр Джон. Но со вчерашнего вечера — не в Адмиралтействе.
— Уехал?
— Пришёл вчера в половине пятого. Пешком от Паддингтона — я выяснил по дежурным запискам охраны. Положил мне на стул у двери ключ от своего сейфа. Вышел молча. Я заметил ключ не сразу — минут пять. Послал за Прайсом. Его догнали у фонаря на углу Молла; он стоял там неподвижно пять минут. Потом пошёл дальше. Домой он не дошёл. Сегодня утром я получил телеграмму из Рочестера. Его нашёл железнодорожник на путях. Живой. Сидит у семафора. Не говорит.
— Рочестер.
— Сел в первый поезд. Сейчас его везёт в Нетли Хардкастл — главврач поехал за ним лично.
Пауза. Холл положил руки на край стола ладонями вниз — широкие, с короткими пальцами, с одним серебряным перстнем на левом мизинце.
— Это третий, сэр Джон.
— Третий?
— Третий с двадцатого октября.
Джеллико смотрел на его руки.
— Первый — капитан Фосетт. Аналитик немецких частот. После двадцатого я посадил его за стол с одним из первых, кого вывезли с того берега. Работал шесть дней. Ушёл в отпуск двадцать шестого. Застрелился у себя в Кенте тридцатого. Записки не оставил. Два дня лежал, прежде чем нашли: жена была у родителей. Служебная версия — переутомление.
— Я читал.
— Вы читали служебную. Моя — другая. Второй — лейтенант Кросс, Ричард Кросс, двадцать шесть. Второго ноября. Не умер. Лежит в Нетли пятый день. Не говорит. Хардкастл пишет мне раз в неделю одной строкой: «без перемен».
— И третий — Прайс.
— Да. Из Нетли пока ничего — Хардкастл напишет к вечеру.
Холл подвинул по столу свой единственный лист. Лист лёг перед Джеллико. На нём не было текста. На нём был рисунок.
Джеллико посмотрел.
Рисунок был карандашный, наскоро, без подписи и без штриховки. Грани фигуры, которая могла бы быть домом, или шкафом, или коробкой, — встречались не там, где должны были встречаться; одна уходила за другую под углом, от которого...
Джеллико понял, что отвёл взгляд.
— Что это?
— Прайс. Он нарисовал. Позавчера, на полях расшифровки. Я нашёл случайно.
— Что это, Реджинальд? — повторил Джеллико, неосознанно стараясь не смотреть в сторону рисунка.
— Я не знаю, как это назвать, сэр Джон. Знаю только, что оно есть.
Пауза.
— Только один?
— Нет, сэр Джон. Это один из сорока семи.
— Когда он начал?
— Я полагаю, на днях. Может, раньше. На краях документов, в пепельнице, на конвертах. Я собрал вчера в его столе, после того как его не стало у нас, сорок семь таких. На разных листах. Все — разновидности одного.
— За сколько?
— За трое суток. Пятнадцать в день.
Холл забрал лист со стола, положил в папку, папку — в сейф, сейф закрыл одним поворотом ключа.
— Что делал Прайс до этого? — спросил Джеллико.
— Допрашивал выжившего полковника.
— С Соммы.
— С той Соммы, сэр Джон. С двадцатого оттуда возвращается один из ста.
Холл затянулся трубкой. Выдохнул вверх, к газовому рожку.
— С третьего ноября. По направлению Военного министерства — нам давали выживших на предмет дешифровки их писем домой. Из дивизий, из которых удалось кого-то вывезти. Логика: если в голове по-прежнему работает грамота — значит, человек в состоянии передавать или принимать. Прайс допрашивал полковника — фамилию я не назову, ему ещё жить. Полковник пробыл в восемнадцатой восточной дивизии последнюю неделю октября. В резерве, как он сам говорит. В резерве. В пяти-семи милях от того края, откуда... — Холл остановился. Подыскал слово и не нашёл. — ...откуда не возвращаются.
Джеллико ждал.
— Полковник до края не дошёл. Эти пять-семь миль его и спасли. Вышел сам — и вывел с собой четверых из тех, кто был ближе. Из четверых один — сам себе выколол глаза; двое — молчат со второго дня; четвёртый — говорит, но словно бы забыл английскую речь.
— А полковник?
— Полковник говорит. Медленно. Отвечает по существу. Ест. Пьёт. Два раза в неделю пишет жене. Хардкастл читает. Письма обычные: спрашивает о детях, о погоде, о собаке. Попросил привезти собаку. Привезли. Он узнал; она узнала его. Он погладил. Хардкастл отметил: реакция в норме.
— Тогда в чём...
— В том, сэр Джон, что если слушать его дольше часа подряд, то через неделю начинаешь рисовать. — Холл положил ладонь на крышку стола. — Это не его вина. И, насколько я могу сказать, не его действие. Но это передаётся.
Пауза.
— У Прайса — сорок семь листов, — продолжил Холл ровно. — У Кросса до Нетли нашли девятнадцать. У Фосетта, в ящике стола, после смерти — шестьдесят один. Каждый из них работал с одним и тем же человеком, или с двумя из похожей дивизии. Общего между ними — только работа. Они были моими сильнейшими, сэр Джон. Это существенно.
Холл замолчал.
Джеллико смотрел туда, где лежал лист.
Встал. Он собирался сказать «благодарю за предупреждение», но на язык вышло другое:
— Пришлите мне рапорт Хардкастла к вечеру.
Холл смотрел на него без моргания две секунды.
— Рапорт Хардкастла — по Прайсу?
— По полковнику.
Пауза. Тик Холла вернулся — два моргания подряд, третье, четвёртое.
— Сэр Джон.
— Да, Реджинальд.
— Не надо.
— Пришлите.
Холл закрыл глаза, открыл.
— Пришлю.
Джеллико повернулся к двери. Холл не встал провожать.
— Сэр Джон.
— Да.
— Не читайте дольше двадцати минут. Хотя — через бумагу передаётся ли, никто не знает.
— Хорошо.
Джеллико вышел.
В первой комнате Room 40 никто по-прежнему не поднял головы. Наушники, перья, редкое шуршание бумаги. Часовой у двери, выходящей во внутренний двор, козырнул. Джеллико положил ладонь на холодную медь ручки и задержал её на удар — вдох, выдох, короче обычного. Двадцать минут. В голове они уже легли отдельно — как срок. Отпустил ручку. Вышел во двор, прошёл по скользкому от тумана камню мимо фонаря, у которого вчера вечером пять минут стоял Прайс, — и, не оглянувшись на фонарь, отправился обратно в свой кабинет.
* * *
На Уайтхолле туман стоял плотнее, чем во дворе Рипли. Видимость — не больше четырёх кабельтовых, до размытого серого пятна, которое к полудню осядет мокрым воздухом, к вечеру — смогом с угольного дыма, к ночи — жёлтой стеной, через которую пахнет Темзой. Справа через дорогу сквозь туман проступал силуэт Хорс-Гардс — тяжёлый, без линий. Слева, через квартал, — Военное министерство. Газовый фонарь у ограды ещё горел, хотя дневной свет его обошёл; фонарь казался жёлтым и бесполезным.
Прохожих на тротуаре было мало. Восемь утра уже миновало, первая волна клерков прошла; вторая, к девяти, ещё не подтянулась. До Даунинг-стрит двести ярдов пешком, до Кабинета — два часа. Времени хватало на то, чтобы идти медленно.
Джеллико пошёл.
Утренняя ампула отходила — не сразу и не целиком, но уступала место той узкой боли в левой стороне груди, которая к ноябрю возвращалась всегда — к сырому туману, к этой плотности воздуха. Он остановился у края ограды через полквартала — не потому что устал, а потому что пуля в это время должна была напомнить о себе, и он не спорил. Подождал, пока дыхание выровнялось. Пошёл дальше.
Со стороны Трафальгара, из тумана, послышались шаги.
Сначала — как ритм, не как звук. Не один человек и не двое. Группа, идущая в ногу, но не совсем, с перебоем — кто-то оступается, кто-то догоняет полшага, — но ритм устойчивый, удерживаемый кем-то из середины. Шаги приближались. Лондонский обычный звук — извозчик, велосипедист, рассыльный — в этот момент заглушило, и остались только они. Шаги.
Джеллико остановился.
Из тумана, ниже по тротуару, выступил один силуэт. Медленно: туман раздавался на три шага перед идущим, потом смыкался. Мужчина в шинели, без фуражки. Что-то белое на лице. Прошёл ещё два шага — оказался на таком расстоянии, что можно было разобрать: бинт через глаза, аккуратно замотанный, с узлом на темени. Правая рука вытянута чуть вперёд — не ищет, а держится: правая кисть лежит плашмя на чужом плече, невидимом ещё в тумане.
Джеллико сделал полшага назад, к ограде.
Из тумана выступил второй. Рядом с первым, чуть правее, в том же ровном шаге. В шинели. Без фуражки. В бинтах. Правая рука на плече, левая — у бедра.
За ними — третий. Четвёртый. Пятый.
Ряд.
Колонна двигалась по всей ширине тротуара. Шесть человек в ряду; за первым рядом — второй; за вторым — третий; сзади, в плотном тумане, — ещё, не видно сколько. Сбоку, от мостовой, шёл санитар в белой повязке с красным крестом, одна рука на трости, другая у плеча крайнего. Никто в колонне не говорил. Только шаги — тяжёлые, мокрые, неровные: второй ряд чуть сбивался с ритма первого, на два ряда ниже выравнивалось, — и короткое дыхание сотни лёгких.
Джеллико начал считать. Привычка. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок.
Голова колонны поравнялась с ним. Санитар с правого края — тот, что шёл между солдатами и Джеллико, — оглянулся на шинель, опознал адмиральский галун, коснулся козырька, прошёл.
И тут крайний в ряду, который шёл справа от санитара, оступился о выступ камня, на полшага качнулся в сторону Джеллико и правым локтем задел его шинель ниже плеча.
Прикосновение было короткое, бездыханное. Рукав принял локоть. Локоть отпрянул. Санитар рядом придержал солдата за плечо, поставил в ряд; солдат выровнялся, не повернув лица, не замедлив шаг.
И тут дошёл запах.
Йод. Мокрая шерсть — шинель, не просушенная на берегу, с морской солью, впитавшейся в ткань до подкладки после Булони и Дувра. И поверх йода и шерсти, очень слабо — не крови, не пота, не табака, — что-то такое, чего Джеллико не мог назвать: как старое одеяло, в котором два месяца болел человек; как запах пустого зернохранилища в августе. Органический, но уже не живой.
Запах повис на полсекунды в холодном воздухе, потом ушёл.
Джеллико смотрел на солдата, задевшего его плечо. Смотрел в лицо, которое сейчас проходило мимо, в полуметре, не оборачиваясь.
Это было лицо, которое он, должно быть, видел когда-то. Форма головы, линия челюсти, подбородок, короткий нос под нижним краем бинта. Должно было быть знакомое. Джеллико потянул из памяти — из той картотеки, куда за двадцать три года службы складывались лица с «Виктории», с Средиземноморской, с Бэйцана, с Ютланда, — и не нашёл.
Не нашёл пустоты, от которой память говорит: «ты видел, но не помнишь имени». Такой пустоты не нашёл. Нашёл другое — ровное место, где должно было быть лицо, но лица не было. Ни забытого, ни запомненного. Просто — не было.
На долю секунды из-под ровного места мелькнул мичман Уэстон — утонувший 22 июня 1893 года в одной каюте с Джеллико у ливанского берега, — но Уэстон мелькнул коротко и не сел. Уэстона здесь быть не могло. Уэстон лежал в полутора сотнях морских саженей у Триполи, в ста ярдах от того места, где «Victoria» легла на левый борт.
Солдат прошёл.
Джеллико смотрел в его спину. Мысль пришла Холловым голосом:
«Сомма. Выколол себе глаза.»
Второй ряд миновал. Третий. Четвёртый. Пятый.
Не считал. Уже.
В груди удар пропустил такт. Короткий, сильный. Обычно полторы секунды до следующего вдоха, сегодня три, может четыре. Джеллико положил правую руку на правый борт шинели; ладонь нашла во внутреннем кармане письмо Гвен — сложенное, под ним — вшитый в подкладку список Ютланда. Ладонь легла поверх письма и не снялась. Выдохнул. Дождался. Вдохнул.
Колонна шла. Хвост её вышел из тумана ещё через минуту — последний санитар шёл за ним, бинокль у груди, рука в белой перчатке на плече крайнего. Санитар не посмотрел на Джеллико. Прошёл.
Шаги уходили на юг — к Парламенту, к Милбанку — и через минуту растворились в общем лондонском гуле. Где-то дальше, у Парламентской площади, колокол пробил половину часа; звук пришёл сверху, сквозь туман, будто не с башни, а из облака.
Джеллико стоял у ограды.
Туман стоял, как стоял. В десяти шагах впереди горел газовый фонарь — жёлтый, тот же, что десять минут назад. По мостовой прошёл извозчик; колёса прошуршали по мокрому камню, пропали. Где-то вдалеке, со стороны Трафальгара, ударили копыта — конный эскорт, может, смена у Хорс-Гардс. От тротуара шёл тот особый холод, который идёт только в Лондоне в ноябре: не холод воздуха, а холод, отдаваемый вверх каждой каменной плитой, пропитавшейся сыростью за ночь.
Джеллико стоял.
Через минуту, может две, он убрал руку с правого борта. Поправил воротник. Пошёл дальше на юг, в сторону Даунинг-стрит.
* * *
В кабинет Джеллико вернулся в начале шестого. Лондонский туман за день не сошёл, только стал плотнее на тех улицах, где зажглись дежурные лампы; на Уайтхолле у окон Адмиралтейства уже горели зелёные газовые рожки, и свет, попадая в туман, шёл не рассеянным сиянием, а короткими конусами, упирающимися в мокрый камень.
Он снял шинель. Вынул из внутреннего кармана, прежде чем повесить, письмо Гвен. Шинель — на крючок. Письмо — в руку.
К камину. Поправил угли кочергой, подложил один. Угольный паёк в Лондоне с конца октября урезали до шести фунтов в день на очаг для гражданских; в Адмиралтействе до лимита пока не дошли, но уголь уже считали. Джеллико видел цифры в записке Хэнки на прошлой неделе.
Сел за стол. Снял пенсне, протёр платком, надел.
На столе, как он оставил утром, лежали синяя папка Мэддена и жёлтая — повседневная. Поверх них, за день, пока он был на Даунинг-стрит, появилась новая: серая, с сургучной печатью и пометкой «Королевский Морской госпиталь Нетли». Хардкастл прислал. Успел к вечеру.
Джеллико посмотрел на конверт. Не открыл. Сдвинул его под жёлтую папку, так, чтобы угол торчал, и он не забыл.
Перед собой положил письмо Гвен. Вскрыл ещё утром, в столовой, ножом; теперь развернул.
Три страницы. Округлый школьный почерк, с чуть длинноватыми петлями у «g» и «y». Чернила её — шоколадные, «Паркер», которыми она писала с девятисотого года. Бумага домашняя, с синей тенью на верхнем крае, с запахом лаванды, которую она из года в год клала в ящик письменного стола. Запах доходил слабо — через ноябрь, через Лондон, через семьдесят миль от Титчфилд-Филдса.
«Джон, дорогой мой,
на этой неделе снова холодно. Я не хочу тебе писать о погоде, но о ней пишется, потому что она у нас у всех. Вчера утром в детской замёрзли чернила в чернильнице; миссис Пэрриш затопила дополнительный камин, и я согласилась, хотя мы договорились экономить.
Бетти лежит третий день. Жар небольшой, врач назвал лёгкой простудой. Она спрашивает два раза в день, когда приедет папа, и я говорю, что скоро. Не знаю, что ещё говорить. Мы читаем вслух «Швейцарского Робинзона»; она засыпает на странице, где они находят корабль. Я дочитываю главу молча и сижу ещё. Когда ты дома, ты читаешь эту главу лучше: у тебя выходит мужской голос отца, и Бетти всегда слушает его внимательнее, чем мой.
У Миртл выпал молочный зуб — нижний, левый. Она его спрятала в спичечный коробок с надписью "Папа". Передам, когда приедешь. Нора — чёлка отросла после той неудачи с ножницами; она снова красивая.
Прюденс научилась говорить "Титчфилд". Она долго называла его "Титшбр", и мы с мисс Тамар думали, что это навсегда; на прошлой неделе она вдруг сказала правильно и целый день ходила и повторяла. Будь осторожен, когда будешь с ней говорить по телефону, — она ждёт, чтобы ты её проверил. Если не спросишь, не обидится, но будет жаль.
В саду ничего не растёт. Я оставила капусту, миссис Пэрриш сказала, до Рождества можно будет срезать. Остального — нет. В сарае мыши. Кот один, старый; миссис Пэрриш говорит, нужно второго. Напишу в Фэрхем.
Констанс пишет, что Чарльз в Лондоне с тобой. Поцелуй его от меня, если увидишь. О Бетти я написала Констанс, не тебе. Знаю, у тебя Кабинет, не хочу добавлять тебе забот.
Миссис Келли не заходила — приходила миссис Митчел, за бельём. У нас всё в порядке. У Джейн Митчел сын в Четвёртом Гемпширском, пришёл в отпуск за два дня до того, как я это пишу; ходит хорошо, только левую руку держит чуть согнутую — пуля вошла в локоть и осталась. Джейн готовит ему всё, что он любит, и он ест мало. Джейн плачет ночью, когда он спит, — она мне сама сказала, ничего от меня не скрывала.
Я не приеду в Лондон на выходные, хотя миссис Пэрриш сказала, что дети прожили бы без меня два дня. Я не поеду — без меня Бетти не уснёт. Если можешь — приезжай. Но ты не можешь, я знаю. Не мучайся.
Твоя Гвен.
4 ноября».
В самом низу третьей страницы, после «Гвен» и после даты, она ещё что-то приписала — карандашом, не чернилами, мельче обычного почерка, в угол:
«Забыла. Гвенни третий день не даёт гасить лампу на ночь. Говорит — с октября темно. Не браню. Оставляю.»
И всё.
Джеллико прочёл эту строчку. Прочёл ещё раз. Сложил письмо пополам.
Положил на стол, справа, рядом с пером.
В камине уголь прогорал ровно, без треска. Часы над камином показывали без четверти семь. На Уайтхолле за окном проехал второй за вечер извозчик; колёса прошуршали по мокрому камню, пропали. В кабинете было тепло.
Джеллико долго сидел.
Потом придвинул чернильницу.
* * *
Он писал не быстро, но без остановок.
«Гвен,
получил сегодня утром. Прочёл в кабинете вечером — в столовой читать тебя не выходит, ты в эту комнату не ходишь ни в одно время года.
Бетти целую. Передай: папа читает "Швейцарских Робинзонов" медленнее, чем ты, зато громче. Ту главу, где корабль, — обещаю дочитать, когда приеду.
Миртл — зуб береги. Привезу коробок получше, с бумажной наклейкой.
Норе: короткая ей шла и до ножниц. Пусть не боится.
Прюденс — запомнил. Спрошу про Титчфилд. Не ошибусь.
Про сына Джейн — передай ей: спрашивал.
В Лондон не приезжай. Приеду сам, когда смогу; сроков не ставлю.
Лампу Гвенни — пусть горит.
— Д.»
Джеллико промокнул лист промокашкой. Положил перо на держатель. Сложил письмо пополам, ещё раз пополам. Из левого ящика взял чистый конверт. Надписал крупно, ровным почерком, каким надписывал с девятисотого года:
«Миссис Дж. Р. Джеллико,
Титчфилд-Филдс,
Хэмпшир.»
Заклеил клапан языком, провёл пальцем по краю, плотно. Встал, отнёс конверт к медному подносу у двери — на нём уже лежали одна телеграмма и служебный пакет, ждали утренней почты. Адъютант заберёт в восемь.
Вернулся к столу. Сел.
Газовую лампу с зелёным абажуром не погасил. Подкрутил пламя на четверть ниже — зелёный круг сузился до размеров блюдца. Камин дотлевал; кочергу он не стал брать.
Часы над камином пробили семь.
В кабинете было тепло. В камине — только красная нить в угле, без треска. За окном на Уайтхолле туман стоял так же, как он стоял в пять и в четыре. По мостовой кто-то прошёл — шаги упали коротким ритмом, пропали.
Джеллико сидел.
Жёлтая папка лежала на столе, как он её оставил. Угол серого конверта от Хардкастла торчал из-под неё, с ровно обрезанным краем.
Он его не достал.
Пока — нет.
\\\*
В дверь постучали — не Эллиот. Эллиот стучал дважды коротко; этот — один удар, средней силы, с ожиданием. Флаг-лейтенант Фотерингем, ночной дежурный.
— Войдите.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить плечо, и закрылась за вошедшим так же ровно. Фотерингем остановился у края стола, держа два листа в правой руке плашмя, не сгибая.
— Сэр Джон. Из Room 40. Холл просил передать сразу. И — сводка с «Centaur», через Хэрвич, пришла десять минут назад.
Положил оба листа на жёлтую папку, поверх.
— Спасибо, Фотерингем. Подождите.
Тот отступил к двери, встал слева, руки за спину, не глядя на стол.
Джеллико взял сначала нижний лист — сводку с «Centaur». Лёгкий крейсер коммодора Тирвитта, флагман Хэрвичских сил, патруль южного сектора, в восемнадцать сорок семь вошёл в разрыв между двух полос тумана у Доггер-банки и успел за четыре минуты сосчитать силуэты, идущие кильватером на запад-юго-запад. Сосчитал восемьдесят два, потом туман сошёлся. Из них — по очертаниям — двенадцать крупных боевых, шесть лёгких крейсеров, остальное торговые: пассажирские, грузовые, два каботажных, один буксир с караваном. Многие шли с креном, низко в воде, словно перегружены. На мачтах — белое; Тирвитт уточнял дважды, подтверждал: белые полотна, поднятые вместо флагов, или ниже флагов, разобрать в тумане не смог. Ход — девять-десять узлов, равнение нестрогое.
Не построение. Остатки.
Джеллико положил лист. Взял второй.
Room 40. Бумага серовато-зелёная, служебная. Пометка Холла в левом углу — аккуратная «Р. Х.», без размашки. Под ней — одна строка его же рукой: «Утренний сигнал сложен. Ключ лёг к семнадцати. Читается полностью. — Р. Х.»
Ниже — расшифровка, перепечатанная на машинке за час, с двумя карандашными правками в полях, где Холл сомневался в буквах и оставил альтернативы. Джеллико прочёл не торопясь.
«Всем кораблям Королевского флота. Говорит адмирал Рейнхард Шеер, командующий Флотом открытого моря. Остатки Флота — два дредноута класса «Nassau», линейный крейсер «Moltke», шесть лёгких крейсеров, одиннадцать миноносцев, три транспорта, плюс подобранные в море гражданские суда — идут под белыми флагами к британским берегам. На борту семьи, раненые, беженцы. Порты Киля и Вильгельмсхафена недоступны. Просим принять. Стрелять не будем. Координаты передаются каждые четверть часа.
Господь проклял нас. Германия погибла.
Шеер, командующий.»
Джеллико прочёл ещё раз.
Под расшифровкой — приписка: «Параллельно: с четырнадцати пятнадцати сегодня аппарат на Кромере снимает новую передачу на шестистах метрах. Шестьсот метров — международная аварийная гражданская; на неё немецкий флот не выходил с четырнадцатого года. Морзе, открытым текстом, по-немецки. Каждые пятнадцать минут, без изменений. Последний — в восемнадцать пятнадцать. Семнадцатый повтор, подтверждён Кромером, Хамбером и Стоктоном в один пеленг; пеленг сходится на точку к северо-востоку от Доггер-банки, в восьмидесяти — девяноста милях от «Centaur», с учётом её хода. Приём с этой волны — чистый, без обрывов. — Р. Х.»
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
