Глава 2. Битти
18–19 октября 1916 года. Северное море, у голландских банок.
Скапа-Флоу осталась за кормой три часа назад. Iron Duke, флагман Гранд-Флита, шёл на юг-юго-восток со скоростью двенадцать узлов — экономный ход, достаточно, чтобы к семи утра выйти в квадрат, который Адмиралтейство в ночной депеше обозначило как «зона J». Флот держался строем в три колонны: линкоры в центре, крейсерское охранение по флангам, шесть эсминцев завесой впереди. Огни зашторены синим стеклом. Радиомолчание с двадцати трёх часов. Туман лежал на воде с полуночи, не поднимаясь выше мачт, и с верхнего мостика Iron Duke было видно только собственную носовую тринадцать-с-половиной-дюймовую башню, тёмный силуэт которой угадывался в стылой тьме, да кормовой огонь «Benbow» — в кабельтове за кормой, синий, ровный, единственный опознаватель того, что за туманом идёт флот.
Джеллико стоял на компасной платформе в адмиральской шинели поверх кителя, заложив руки за спину. Перчаток не надел: через перчатку не чувствовался медный обод компаса, а без этого прибор, как ему казалось, работал на другого человека. Холод шёл от чугунной палубы снизу, от ветра с левого борта, от железа самого компаса. Пахло углём и мокрым железом, — с правого борта, от кожуха машинного вентилятора, тянуло ещё и нефтью. Маклауд — корабельный кот, живший в штабной каюте и имевший привычку перед выходом в море обходить мостик по кругу, — сегодня утром прошёл один круг вместо трёх и спустился вниз. Это Джеллико отметил. Он отмечал такие вещи, потому что на корабле, где тысяча с лишним человек, замечать больше нечего, кроме мелочей: кошка, чайник, звук, которого не было вчера.
— Ноль три двадцать, сэр.
Мэдден, начальник штаба, стоял у переборки, слева на полшага. Он вёл время тише, чем штабной хронометр, и когда говорил «ноль три двадцать», это значило, что на часах ровно столько же или на минуту меньше.
— Благодарю, Чарльз.
В Room 40 перехватили немецкий сигнал в двадцать два сорок две. Хипперу было приказано выйти из Вильгельмсхафена в четыре утра девятнадцатого октября, лечь на курс норд-норд-вест, пройти голландские банки, потопить двух-трёх британских лёгких крейсеров, несущих дозор у голландского побережья, и уйти на восток прежде, чем подойдут основные силы Гранд-Флита. Расчёт был безупречен, если бы не одно: Room 40 читал шифровальный код SKM с двадцать шестого августа четырнадцатого года. В тот день русский адмирал фон Эссен — Джеллико помнил его имя по перечню наград, полученных за русско-японскую войну, — распорядился, чтобы с крейсера «Магдебург», севшего на камни у острова Оденсхольм, шифровальные книги не взрывали, а передали через морского агента в Адмиралтейство. Копия с той книги, переплетённая в коричневую ткань, лежала в сейфе Room 40 в Старом Адмиралтействе; у самого Джеллико — только выцветший листок-сопроводиловка с пометкой «получено от адм. фон Эссена, 26 августа 1914», который он когда-то забрал себе как память и держал в железной шкатулке на флагмане. Благодаря этой книге он сегодня знал о выходе Хохзеефлотте — Флота Открытого Моря — за шесть часов до того, как немецкие корабли поднимут якоря.
Он посчитал ещё раз, не потому что не был уверен в прежнем расчёте, а потому что считать было единственным способом заполнить эти часы ожидания. Ход двенадцать узлов, курс Хиппера норд-норд-вест, дистанция между эскадрами двести сорок морских миль, скорость сближения двадцать четыре узла — к семи тридцати утра обе эскадры сойдутся на тринадцать тысяч ярдов, если туман поднимется, если ветер не изменится, если Хиппер не свернёт. Три «если». Метеорологическая сводка со станции Лонгхоуп обещала рост давления с пяти утра; обычно она ошибалась на два часа в ту или иную сторону.
«Должен подняться».
Это выражение Джеллико не любил. Оно уже дважды в этом году обмануло его.
— «Lion» радировала в двадцать три сорок, — сказал Мэдден. — Эскадра линейных крейсеров в квадрате L-семь, курс юг-юго-восток, ход семнадцать узлов. Идёт параллельно нашему курсу, в двадцати милях южнее.
Джеллико кивнул. Двадцать миль — точно. Битти получил приказ в полночь, когда Гранд-Флит снимался со Скапы; приказ был написан рукой Джеллико, прочитан Мэдденом, зашифрован и передан по радио тремя повторами в течение четверти часа. В нём было три пункта. Первый: идти параллельно главным силам, соблюдая дистанцию не менее пятнадцати и не более двадцати пяти миль. Второй: при обнаружении противника установить контакт, выдать радиограмму, отходить, наводя Хиппера на основные силы. Третий: в бой до подхода линкоров четвёртой эскадры не вступать.
Этот приказ, написанный его собственной рукой, был составлен так, как составлял бы любой главнокомандующий, имеющий под началом командующего эскадрой линейных крейсеров с репутацией, с хваткой, с сигарой, набок сдвинутой фуражкой, двумя недостающими пуговицами на кителе и американской женой, о болезнях которой уже третий год говорят в каждой кают-компании от Плимута до Скапа-Флоу. Иными словами — так, чтобы его пришлось заверять в четырёх экземплярах у нотариуса, чтобы он был выполнен.
«Не вступать в бой до подхода линкоров четвёртой эскадры».
Джеллико перечитал эту строку в памяти и поставил на её полях небольшую мысленную галочку, означавшую: «не будет выполнено». Он не сердился заранее: сердиться на Битти было так же бессмысленно, как сердиться на туман или на низкое давление. Он просто считал.
— Дэвид полезет в драку, — сказал Мэдден тихо, не поворачивая головы.
— Я рассчитываю на это, Чарльз.
Мэдден не улыбнулся. Он служил при Джеллико шестой год и знал, что у командующего такие фразы звучат без иронии. Если Битти сорвётся в атаку — это будет ошибкой только в том случае, если он не потопит никого. Если потопит — в рапорте это назовут инициативой, в клубе — нарушением приказа. Обе версии будут правильными и не будут иметь никакого значения с той минуты, как Хиппер откроет огонь. Джеллико считал, что при дистанции, которую Битти сможет удержать в тумане, он потопит что-нибудь малое: лёгкий крейсер, миноносец. Линейный крейсер Хиппер в такую операцию из порта не вывел бы — слишком дорого, слишком тяжело, слишком заметно. Хиппер знал, что основные силы — в Скапе; Хиппер их боялся. В этом смысле немецкий адмирал делал своё дело лучше некоторых своих английских коллег.
— Ход — двенадцать, — повторил Джеллико машинально. Потом, задержав на полсекунды дыхание и отпустив его, добавил: — Через час увеличим до пятнадцати.
Мэдден записал в блокнот. В тумане за кормой, на пределе слышимости, загудел сигнальный ревун «Benbow» — короткий сигнал опознавания, отмеченный в расписании на ноль три тридцать. Отгудел — и снова тишина. Над тёмным морем висела только работа машин: басовое гудение, уходящее куда-то вниз, в ноги через палубу, в медный обод компаса, в железо поручня. Джеллико его не слышал — оно было частью его слуха с июня девяносто третьего, с того послеобеденного часа, когда «Victoria» легла на левый борт у ливанского берега, и он тонул в своей каюте, по колено в воде, стараясь найти в полутьме дверь. С тех пор — двадцать три года — машины были тишиной, а тишина была шумом воды, который приходил во сне и в самые неожиданные минуты.
Он сошёл с компасной платформы в штурманскую рубку. Там горел один синий абажур. Планшет с картой Северного моря лежал на столе; Дрейер — флаг-капитан Iron Duke, автор той таблицы управления огнём, что стояла на приборной полке центрального поста управления огнём двумя палубами ниже, — правил карандашом линию курса. Поднял голову. Лицо было спокойное, бритое, усталое от ночи.
— Шесть часов, сэр.
— Шесть часов, Фредерик.
Джеллико постоял у стола минуту, глядя на аккуратную линию, проведённую Дрейером от точки в тридцати милях южнее Скапы к квадрату J, и на другую линию, проложенную пунктиром от Вильгельмсхафена через Гельголандский залив на норд-норд-вест. Линии сойдутся в семь тридцать утра. Или не сойдутся. Он провёл пальцем по собственной линии, не касаясь карты, и отошёл.
— В ноль четыре тридцать — увеличьте ход до пятнадцати. В ноль пять ноль ноль — поднимите флот в боевую готовность номер два.
— Принято, сэр.
Он вышел обратно на мостик. Туман у правого борта чуть двигался, медленно, без направления, только плотность колебалась. Небо было тёмное и ровное, без звёзд, без луны, без признаков — облачно оно или нет; серое разливалось плотнее над водой, чем над горизонтом, и по этому густеющему сумраку Джеллико знал, что полночь прошла больше трёх часов назад. Шесть часов до рассвета. До этого — ждать.
Он стоял у поручня, не двигаясь.
* * *
Ноль пять ноль ноль — боевая готовность номер два, поднятая по всем кораблям одновременно. Через десять минут над Iron Duke стал слышен тот особый звук, который на флагмане стоит только в эти минуты: скрип люков, закрываемых на замок; тонкое пение стали в башнях, когда там подают боезапас; приглушённый голос в переговорной трубе — Дрейер из центрального поста докладывал, что оптические приборы в норме, таблица работает, поправка на ветер введена, дальность по горизонту — максимальная видимая, шесть тысяч ярдов.
Шесть тысяч. К семи утра туман должен был уйти до пятнадцати тысяч. Должен. К пяти пятнадцати он поднялся над палубой на три метра, и нос Iron Duke теперь проглядывался целиком — башня A, башня B, якорный клюз, пушки наведены на левый борт в походном положении, ствольные чехлы сняты. По палубе под башней B шёл вахтенный офицер — фамилию Джеллико вспомнил через секунду: Элсворт, младший сын корабельного плотника из Портсмута, на флоте третий год, говорит заикаясь, но чётко. Элсворт проверил крепление чехла на четырёхдюймовой установке правого борта и прошёл дальше.
— Ноль пять двадцать, сэр.
— Благодарю, Чарльз.
Рассвет шёл обычный для октябрьского Северного моря — медленный переход от тёмного к светлому, через цвет промокшей шинели. Солнце в эти недели Джеллико видел трижды: один раз полное, по пять-шесть минут на горизонте, в день, когда подписал представления к отличиям за Ютланд; два раза — сквозь высокие облака, как медный диск без лучей. Капитаны эсминцев жаловались, что туман в Скапе стоит семьдесят процентов дней с начала года; но Джеллико цифру знал и без их рапортов. Туман, пасмурь, дождь, снег. Октябрь в Северном море.
В ноль пять сорок одну из радиорубки пришла записка. Джеллико прочитал её, не снимая шинели, не садясь.
«Lion». 0538. Три дыма на зюйд-вест. Три корабля. Сближаюсь для опознания. Битти.»
Джеллико передал записку Мэддену. Мэдден прочитал, поднял глаза.
— Слишком рано, сэр.
— Не слишком. Если Хиппер вышел в три, а не в четыре, — он там, где должен быть по расчёту.
— В три?
— В три, Чарльз. Хиппер всегда выходит раньше, чем получит приказ; на этом он держится уже второй год.
Мэдден принял и записал. Джеллико поднял бинокль, навёл его на зюйд-зюйд-вест, — увидеть он ничего не мог: между Iron Duke и Битти лежало двадцать миль тумана и воды. Но привычка была важнее зрения. Он держал бинокль у глаз четверть минуты, опустил.
В ноль пять пятьдесят две пришёл второй сигнал.
«Lion». 0548. Контакт. Три лёгких крейсера + четыре миноносца. Курс норд-ост, ход двадцать. Открываю огонь с одиннадцати пятьсот ярдов. Битти.»
Одиннадцать тысяч пятьсот для линейных крейсеров в тумане — много. При дистанции такой длины снаряд в полёте идёт двадцать семь секунд; за эти двадцать семь секунд противник проходит двести пятьдесят ярдов; если туман чуть опустится, первый залп смажет. Битти это знал. Значит, Битти сближался.
— Он идёт на сближение, сэр, — сказал Мэдден.
— Идёт.
Джеллико не двинулся. Мэдден молчал. Прошло пятнадцать секунд. Тридцать.
По правилам — и по собственному приказу — Джеллико должен был послать сигнал «отойти, наводить основные силы». По расчёту — если посылать сигнал сейчас, он дойдёт до Битти через минуту, Битти дешифрует через три, развернётся через четыре; за пять минут Битти либо потопит что-нибудь и выйдет из боя, либо втянется окончательно. Возвращать его сейчас — это пустая формальность, внесённая в вахтенный журнал Гранд-Флита как «приказ отдан, не исполнен».
— Сигнал не посылать.
— Сэр?
— Сигнал не посылать, Чарльз. Мы подтянемся к точке встречи. Увеличьте ход до восемнадцати. Поднимите сигнал общего развёртывания в единую линию, право на борт. Дрейер — на пост управления огнём.
— Слушаюсь.
Мэдден пошёл к переговорной. Джеллико остался на компасной платформе один — у левого поручня стоял сигнальщик, на трапе — младший офицер, но вблизи платформы никого. Он поднялся на одну ступень выше, к рупору, и там, на верхней ступени, задержался: поднялась резкая нехватка воздуха, как всегда в холод. Пуля в левом лёгком, шестнадцать лет уже, — прежде чем получится полный вдох, надо подождать полторы секунды. Он подождал. Выдохнул. Вдохнул снова, ровнее. Наклонился к переговорной трубе.
— Дрейер, начинайте развёртывание.
— Начинаю, сэр.
Iron Duke начал правый поворот медленно — разворот дредноута в двадцать пять тысяч тонн занимает минуту и десять секунд при ходе восемнадцать узлов. Джеллико чувствовал это не через палубу — через компас: картушка поползла по кругу, справа цифра сто пятьдесят сменилась на сто сорок, сто тридцать, сто двадцать. Кильватер «Benbow» за кормой начал изгибаться. Потом — «Marlborough», «Canada», дальше уже не видно, только сигнальная вспышка передала, что там встали в линию.
В ноль пять пятьдесят шесть на горизонте на зюйд-зюйд-вест мелькнула белая вспышка — короткая, тупая, без звука. Через десять секунд — вторая. Через ещё двенадцать — третья. Артиллерийская работа на дистанции двадцати миль — как очень тихие удары в стекло. Битти стрелял.
Джеллико смотрел. Туман у горизонта дрожал от вспышек, но его не рвало — держался. Четвёртая. Пятая. Потом — тяжёлый двойной удар, плотнее и ниже, от которого сверху на Iron Duke стало слышно пение стёкол в окне рубки: противник отвечал пятнадцатисантиметровыми, и попал во что-то из железа, потому что у двойного удара был резонирующий отзвук — попадание, не залп по воде.
Между пятой и шестой вспышкой — южнее тех вспышек, в стороне голландского побережья, в пятнадцати, может в двадцати градусах от того места, где работал Битти, — на горизонте стояло свечение. Не вспышка: держалось. Низкое, ровное, зеленоватое, как кромка неба перед грозой, только не на том горизонте и не в то время года. Джеллико навёл бинокль. В бинокле — то же самое, только размытее: кромка зелёного над тёмной водой, может, в ста милях, может, в ста пятидесяти. Через секунд сорок — смазалось в серое, ушло. Джеллико опустил бинокль. Не сказал Мэддену.
Ещё четыре вспышки, потом пауза, потом редкие одиночные удары через полминуты. Битти добивал или держал отход. Прошло минут шесть — может семь.
Мэдден вернулся.
— «Birmingham» пишет: Битти принят огнём. «Lion» не повреждён. Потоплен лёгкий крейсер противника, определение класса — «Pillau».
— Потери?
— На «Lion» — ноль. На эсминце «Ardent» двое раненых от осколков.
Джеллико кивнул. «Pillau» — лёгкий крейсер водоизмещением четыре тысячи триста тонн, команда триста восемьдесят человек. Октябрьская вода даёт час с поясом, полчаса без. Миноносцы Хиппера, пока у них на хвосте Битти, подхватят только тех, кого вынесет на их курс отхода, — десять, пятнадцать, от силы двадцать; стоять и поднимать из воды они не будут. Британский эсминец к ним назад не вернётся, Битти идёт на север. Значит — триста. Может, триста двадцать.
— Общий сигнал: флот возвращается на квадрат K. Битти — идти на север, вступать в кильватер, дальность три мили. Преследование отменить.
— Сэр?
— Отменить. Туман до пятнадцати не поднимется, давление не растёт. Мы его упустим, даже если пойдём. Зафиксировали. Записали. Возвращаемся.
— Слушаюсь.
Мэдден пошёл передавать. Джеллико опустил бинокль, подержал его две секунды в левой руке, потом передал сигнальщику. Пошёл к штурманской рубке. На левой ступени платформы задержался опять — но теперь уже без жалобы тела: просто остановился на минуту. В тумане за кормой стоял серый день, — тот серый, который ему предстояло описать в рапорте в Адмиралтейство четырнадцатью строчками: обнаружение в ноль пять тридцать восемь, бой в ноль пять сорок восемь, потоплен лёгкий крейсер класса «Pillau», потерь не имеем, противник ушёл в туман, флот возвращается в Скапа-Флоу. Всё.
В штурманской Дрейер уже чертил обратный курс на норд-норд-вест. Маклауд, корабельный кот, сидел на краю стола, там, где лежала линейка, и смотрел на карандаш. Джеллико посмотрел на него. Маклауд посмотрел в ответ — долго, без интереса.
— Триста человек, Фредерик, — сказал Джеллико ровно.
— Сэр?
— Экипаж «Pillau». Тех, кого Хиппер не успеет поднять.
Дрейер опустил карандаш.
— Противник, сэр.
— Он, Фредерик.
Дрейер не ответил. Провёл последнюю линию, сошедшую на квадрат K, отложил карандаш.
* * *
К утру девятнадцатого октября Iron Duke встал на свою бочку у Флотты. Якорь отдан в шесть сорок семь; команда на утренний чай в семь; синее стекло снято, вахта первого класса. К полудню Iron Duke был тем, чем бывал всегда по возвращении из похода, — стальным городом на сто двадцать офицеров и тысячу сто матросов, занятым уборкой, бункеровкой, починкой и бумагами. К часу дня на стол Джеллико в штабной каюте положили первую пачку депеш.
Джеллико переодеваться не стал — только снял шинель и повесил её на крючок. Шестнадцать часов на ногах, из них три на компасной платформе в холоде. Грудь отзывалась на каждое движение, на глубокий вдох — тем более; морфия не просил и не попросит. Стюард — Гриффитс, служивший при нём с девятисотого года, — час назад тихо поставил у правого локтя чай и прикрыл за собой дверь. Джеллико к чаю потянулся только теперь. Остыл. Горячий он и сам пить вовремя не умел — но остывший не любил; так каждый день. Отхлебнул.
Пачка была тонкая: четыре листа.
Первый — рапорт Битти о бое, на двух страницах, аккуратным почерком Чатфилда (флаг-капитан «Lion» писал за адмирала, как всегда), с припиской в конце рукой Битти: «Сэр, попали хорошо. — Б.» Джеллико прочёл. Отложил.
Второй — сводка расхода и потерь по Гранд-Флиту: двенадцать тринадцать-с-половиной-дюймовых с «Lion», сорок четырёхдюймовых с линейных крейсеров, главный калибр линкоров четвёртой эскадры в бою не участвовал; эсминец «Ardent» — двое раненых, один тяжело (ампутация левой руки, выживет). Отложил.
Третий — метеосводка с Лонгхоупа: давление стояло на семьсот пятидесяти миллиметрах, рост не начался, туман над Скапой плотный, видимость в проливе четыре кабельтова. Отложил.
Четвёртый — листок из Room 40, перепечатанный на машинке, с чернильной пометкой Холла в верхнем углу.
Джеллико снял пенсне, протёр его платком, снова надел. Листок был короткий.
«Наблюдение радиостанции Стоктон, 03:47–03:52 GMT. Сигнал на частоте 1800 м, трёхкратное повторение, по характеру — не морзе, ритмический, без букв. Направленный пеленг: 95° (восток, с отклонением в юго-восток). Расшифровка невозможна. Предварительное объяснение: шумовая утечка с французской береговой станции либо ошибка оператора. Предлагается перепроверить при следующем сеансе радиоразведки. — Р. Холл, нач. морской разведки.»
Джеллико прочёл листок дважды. Подошёл к карте, висевшей на стене слева от стола, и провёл пальцем линию от Стоктона на восток, под пеленг девяносто пять градусов. Линия пошла через Северное море и упёрлась в голландское побережье; если продолжить, — в Рейнскую область. Ни на первой, ни на второй не было британских станций. Французских на такой широте тоже не было: ближайшая французская — в Дюнкерке, и она давала сигнал на другой частоте, тысяча шестьсот.
Он вернулся к столу. Сел. Взял перо, обмакнул, вывел в левом поле листка:
«Уточнить при следующем сеансе. Вероятно, оператор утомлён. — Д.»
Положил листок во вторую стопку — ту, что через сутки пойдёт обратно в Room 40 как «принято к сведению».
Подумал ещё секунду.
Третья стопка, на правой стороне стола, была «важное, требующее ответа сегодня». Джеллико посмотрел на свою пометку, провёл по ней большим пальцем, — но листка не переложил. Ритмический сигнал с голландского побережья на частоте, которой французы не пользуются, — шифровальщик устал. Так проще. Так легче пройти следующий час.
Он взял следующий документ.
Это была депеша из Адмиралтейства с запросом на пересчёт расхода угля Гранд-Флитом за сентябрь — министерство финансов требовало новых цифр в связи с обсуждением бюджета. Джеллико прочёл, беззвучно усмехнулся одним углом рта, отложил в четвёртую стопку, которая называлась «отдать штабу».
Через час в каюту заглянул Мэдден.
— Сэр, Битти просил передать, что зайдёт в кают-компанию в семнадцать. Спрашивает, не составите ли компанию.
— Составлю. Чарльз, — он поискал глазами листок в левой стопке, нашёл, не стал доставать, — передайте в Room 40, чтобы держали эту частоту под прослушкой ещё сутки. Уточнение я приписал.
— Слушаюсь.
Мэдден вышел. Джеллико посмотрел на часы — два часа прошли.
Во второй стопке листок Room 40 лежал сверху. Ритмический сигнал. Не морзе. Без букв. Джеллико увидел свою пометку на полях и чуть двинул уголок ногтем, выравнивая. Перевернул. Взял следующий рапорт.
Забыл.
* * *
В семнадцать ноль-ноль Битти был в кают-компании раньше Джеллико. Сидел в дальнем кресле у переборки — там, где лампа со стеклянным колпаком висела чуть в стороне, и свет падал сбоку, не на лицо. Фуражка лежала на подлокотнике. Сигара, необычно для Битти, тоже — на краю стола, в жестяной пепельнице, непалёная. От неё в воздухе держался тёплый тяжёлый запах выдержанного табака — тот запах, который в кают-компании «Lion» стоит всегда; здесь, на Iron Duke, он был чужим. Стакан виски в правой руке, пальцы держали за нижний край, не за хрусталь. Рядом на столе — бутылка «Bushmills», на две трети полная. При бутылке — второй пустой стакан, для Джеллико.
Джеллико вошёл. Битти встал.
— Джон.
— Дэвид.
Битти пожал руку коротко, без давления, как всегда в частной встрече. Сел обратно. Джеллико сел напротив, ближе к двери. Кают-компания в этот час была пустой: старший офицер на вахте, остальные штабные расходились ужинать по каютам; стюард держался за дверью, входил только на звон.
— Ты ждал меня двадцать минут, Дэвид.
— Я люблю кают-компанию Iron Duke. Тут пахнет не так, как на «Lion». На «Lion» — дымом и сигарой. Тут — чаем и штабной пылью.
— Бушмиллс?
— Я привёз. На Оркнейских не достать.
Битти подвинул ему стакан. Плеснул на три пальца. Джеллико взял стакан левой рукой, поднял, не чокаясь, пригубил. Сделал паузу. Виски был ирландский, сладкий, мягкий — не шотландский односолодовый, который он предпочитал. Это Битти знал и всё равно привёз. Из мелких вежливостей, которыми они разменивались последние десять лет.
— «Pillau», — сказал Битти. — Хороший класс. Я попал в погреб среднего калибра — третий залп, с пяти тысяч ярдов, — и её разорвало. Я видел, как грот-мачта встала вертикально и пошла вниз. — Он помолчал. — Это была хорошая стрельба, Джон. Чатфилд утром получит представление к кресту. Второму за войну.
— Я прочёл рапорт.
— Я заметил, что ты отменил погоню.
— Туман.
— Туман, — повторил Битти. Не возражая. Просто принимая.
Они помолчали. Битти провёл пальцем по ободу стакана, повернул стакан на четверть круга — бессмысленное движение, которое на мостике «Lion» за ним замечали только старые офицеры.
— Джон.
— Да.
— Я получил письмо от брата.
Пауза. Джеллико поставил стакан.
— От Чарльза?
— От Чарльза. Пришло в субботу, перед выходом. Я прочёл в море, вчера после боя. Сегодня утром ещё раз.
— Он в Королевском фузилёрном полку.
— Двенадцатая дивизия, третий корпус. На Сомме с июля. Четвёртый месяц.
Джеллико кивнул. Сомма шла с первого июля; к октябрю Британская армия положила там больше людей, чем за любую кампанию в её истории. Цифр из Военного министерства Джеллико не получал — Хейг не давал, а Адмиралтейство не спрашивало, — но слухи в клубе и в «Таймс» сходились на четырёхстах тысячах. Плюс Верден, где французы и немцы, друг друга так и не победив, восьмой месяц перемалывали армию за армией. На Западном фронте шла такая война, какой не воевали и не писали. На море тем временем — Ютланд один раз за всю войну, потом тишина, потом сегодняшний «Pillau» — пять тысяч ярдов, третий залп, ноль потерь. Война на флоте и война в окопах расходились на порядок.
— Чарльз пишет без жалоб, как всегда, — сказал Битти. — Батальон выведен в резерв недалеко от Альбера, ждут пополнения. Потери в октябре небольшие. Два унтер-офицера убиты, семь раненых.
— Значит, хорошо.
— Значит, хорошо. — Битти сделал глоток. — Только в письме одна страница про погоду и одна страница — про то, что противник третью ночь не стреляет. Совсем. Ни одной ракеты, ни пулемёта. Наблюдатели смотрят в их траншею — видят людей, движение, но тишина. Как будто у них у всех кончились патроны.
— Новая тактика?
— Возможно. Чарльз пишет, что не может вспомнить, что делал вчера утром, между подъёмом и завтраком. Час выпал. Не устал — просто час жизни выпал. Он отмечает это отдельным абзацем, потому что «это требует отдельного абзаца». — Битти поднял глаза. — Это мой брат, Джон. Он за пятнадцать лет в армии не забыл ни одного дня службы. Ни одного. У него такая память. И он пишет мне, что у него час выпал.
Джеллико молчал.
— Хейг это назовёт боевым утомлением. Боевое утомление — когда человек не помнит ночь атаки. Не час между подъёмом и завтраком в резерве.
— Ты написал ему в ответ?
— Вчера, в море. Написал, что приеду на Рождество. Он не ответит к Рождеству — почта с Соммы неделю туда и неделю обратно, да и не пишут они часто. Но я написал. — Битти помолчал. — И я подумал, Джон, что хорошо бы тебе в Лондоне, когда следующий раз поедешь, проехать к нам в Нетли. Там большой госпиталь. Я разговаривал с главным врачом. Он говорит, таких писем в последние недели приходит много. Из разных полков. Люди пишут про тишину и про время, которое «сбивается». Главврач этого ждал.
— Чего ждал?
— Не знаю, Джон. Он не объясняет. Он просто ждал.
Они помолчали. Где-то в коридоре за переборкой глухо ударили склянки — восемь ударов, конец вахты. Битти переждал звон. Поставил стакан на стол ровно, без звука.
— На море всё хорошо, — сказал он тихо, больше себе. — На флоте порядок. Ютланд мы пережили, Хиппера сегодня потопили, снаряды есть, уголь есть, кают-компания пахнет штабной пылью. А у него там, в окопе, — час выпал.
— Я знаю, Дэвид.
— Знаешь?
Джеллико посмотрел на свой стакан. Дно ирландского виски отражало лампу ровно, без дрожи.
— Человеческий разум странные вещи выкидывает, Дэвид. Особенно когда человек пятый месяц сидит в окопе. Я рапортов прочёл немало — видел людей, которые забывали, как зовут соседа по койке. Переутомление. Шок. Может быть контузия.
— Может быть.
Битти допил. Встал. Взял фуражку — набекрень, как всегда, — надел. Сигары не взял.
— Спокойной ночи, Джон.
— Спокойной ночи, Дэвид.
Битти вышел. Дверь закрылась мягко — стюард придержал. Джеллико сидел неподвижно. Виски оставался в стакане на два пальца. Он не допил.
* * *
Его спальная каюта была на пол-палубы ниже кают-компании, за двумя переборками и одним поворотом коридора. Дневальный затопил маленькую жаровню на вечерние три часа, и в каюте стояло сухое тепло, запах угольной пыли и старой бумаги.
Джеллико сел за стол. Лампу зажигать не стал — от двери горел коридорный синий свет, его хватало.
Письмо от Гвен лежало на промокашке, справа от пера. Пришло сутки назад. Он прочёл его перед выходом — бегло, второпях, как читают, зная, что прочтут ещё раз. Теперь взял, развернул, положил так, чтобы буквы легли в коридорный свет. Почерк Гвен — округлый, школьный, с чуть длинноватыми петлями у «g» и «y»; листок пах бельём и, чуть, её духами — она писала в спальне, за туалетным столом, по привычке.
«Джон, дорогой мой, — читал он про себя. — Бетти спрашивала сегодня, почему папа не приезжает на выходные. Я сказала, что у папы работа. Миртл не спросила. Прюденс спросила два раза, и я сказала то же. Нора обрезала себе чёлку ножницами и теперь лысая с одного виска; не знаю, смеяться или плакать. Гвенни третий день у Фанни в Кенте, пишет оттуда, что ей там тише, — обещала быть к твоему следующему увольнению. Приезжай, если можно. Мы не ждём — но, если можно, приезжай. Твоя Гвен.»
Джеллико прочёл до конца. Сложил листок вдвое. Положил в правый ящик стола. Прикрыл ящик.
Ответить надо было сегодня — в восьмичасовой пакет на материк ушла бы последняя почта до субботы. Восьмичасовой пакет ушёл. Джеллико это помнил, когда Гриффитс принёс чай; помнил и не пошёл. В субботу в Скапе будет новый выход — предварительно, не подтверждено, но по сводкам Room 40 немцы готовятся снова. Суббота — море. Воскресенье — море. В понедельник в лучшем случае — ответ. В худшем — ещё неделя.
Он снял китель. Повесил на спинку кресла. Сел на край койки. Сапоги остались стоять у стола. Лёг.
Потолок был низкий, окрашенный белилами, с одной железной скобой, за которую при качке цеплялась канатная петля лампы. Сейчас лампы не висело — её сняли перед выходом, повесят к утру. Вентилятор в углу гудел ровно.
Он закрыл глаза.
Машины Iron Duke ходили под ним — басово, в ноги через матрац, в спину через подушку. За переборкой — две палубы вниз — работал главный котёл правого борта, на малом пару для собственных нужд; остальные три погашены до завтра. Через палубу вправо — коридор к матросским кубрикам, в которых ужин уже давно кончился и в которых сейчас стояла та обычная корабельная тишина, которую Джеллико про себя называл «спящей». На Iron Duke в эту минуту спало восемьсот человек.
Он считал — это была старая привычка, пришедшая с девятьсот третьего года, с первой его флагманской должности на «Albemarle»: не мысли, а перечисление. Сегодня — восемьсот на Iron Duke. «Benbow» — семьсот, из них треть на вахте. «Marlborough» — восемьсот. «Canada» — семьсот пятьдесят. На всех ста сорока двух единицах Гранд-Флита в Скапе, если прибавить сторожевиков, минные тральщики, угольщики и связные суда, — около шестидесяти тысяч. Он не доходил до шестидесяти. Засыпал на тридцати, на сорока. Не сегодня.
Перекатился на правый бок. Левое лёгкое с пулей — не лучшая позиция, но привычная. Грудь отпустила. Вдох стал короче и легче.
Он думал о Чарльзе Битти. О том, как младший брат Дэвида, офицер пятнадцатый год в строю, пишет из резерва, что у него час выпал между подъёмом и завтраком. О тишине на немецкой стороне третью ночь подряд. О главном враче в Нетли, который чего-то ждал — и дождался. О Хейге, который за последние две недели трижды звонил в Адмиралтейство и каждый раз просил, чтобы его соединили с капелланом Королевского флотского экипажа в Чатэме. В Адмиралтействе эти запросы записывали в журнал дежурного, отмечали как «личного характера» и не докладывали Первому Морскому Лорду. Джеллико рапорт прочёл одним глазом, в отложенной пачке. Тогда не придал значения.
Джеллико открыл глаза. Потолок, скоба, вентилятор.
Перевернулся на спину. Потом снова на правый бок.
В темноте под веками стояла вода. Ему было тридцать три года, жаркий июнь, у ливанского берега в одиннадцати милях к северу от Триполи «Victoria» кренилась на левый борт, и он стоял в своей каюте по колено в воде, в полутьме, ища дверь, которая открывалась не в ту сторону, в какую он помнил. Ему нашли дверь через двенадцать минут. Тогда он думал, что двенадцать минут — много. Потом, через двадцать три года, двенадцать минут стали коротким временем: за двенадцать минут он подписал восемьсот приказов и похоронил шесть тысяч девяносто четыре человека при Ютланде — по списку, который лежит у него во внутреннем кармане шинели, вшит в подкладку, чтобы не потерять при пересадке. Двенадцать минут — это одна стопка писем.
Он закрыл глаза снова.
Машины были тишиной. Тишина была шумом воды.
Маклауд — корабельный кот — тихо вошёл в каюту через неприкрытую снизу щель двери. Прошёл к койке, запрыгнул. Сел в ногах. Шерсть пахла холодным ветром и углём — прошёл палубу. Джеллико шевельнул ногой — кот остался. Джеллико оставил его.
Где-то в тумане за иллюминатором, в полумиле к норд-норд-весту, стоял «Benbow» — огни пробивались серым пятном в тумане, мигая красным и белым по расписанию. Через час вахта сменится. Через четыре часа — позовут к завтраку. Через сутки «Bushmills» закончится, Битти уедет на «Lion», утренняя почта уйдёт в Лондон с рапортом о победе, и в этом рапорте он не напишет про листок из Room 40. Про час, который выпал у младшего Битти между подъёмом и завтраком, — тем более. В победных рапортах у Гранд-Флита места для такого нет.
Джеллико лежал на правом боку, не двигаясь. Маклауд в ногах дышал ровно. В тумане за иллюминатором — ничего.
Он не знал, сколько прошло, прежде чем он заснул. Знал только, что прежде чем заснуть, в последний раз посчитал, сколько осталось до утра, до первой вахты, до утреннего рапорта, до очередного списка. Считал обратным порядком, как всегда: сколько умерло за месяц (сто семьдесят восемь в Гранд-Флите), сколько в год (две тысячи девяносто шесть), сколько за всю войну (плюсом к Ютланду). Цифры шли ровно, как картушка по кругу.
Он считал.
