Среда
– Мне позвонила Сельма, – сказал Петер, еще в пижаме входя в кухню. – Спрашивает, нельзя ли ей приехать с детьми на пару дней.
Он подошел к кипятильному чайнику, вылил в раковину старую воду, налил свежей и добавил, что Рут наверняка не имела бы ничего против.
Рут-то, конечно, не имела бы, подумала Рахель, но ничего не ответила.
– Твоя радость, я вижу, держится в границах, – отметил он. – И ты ведь знаешь, что она это чувствует.
Разумеется, она это знала. В конце концов, кто в доме психолог? Если бы Сельма была не такой, какова она есть. Сколько бы внимания и любви ее дочь ни получала, все ей было мало. Пока она росла и была подростком, не проходило недели, чтобы не разыгралась какая-нибудь экзистенциальная драма. Если Сельма болела, это были адские мучения. Если Сельма была влюблена, самоубийство казалось ей единственным выходом. Если были неприятности с учителями, то Сельма была единственной персоной, которую никто не понимал и с которой все поступали несправедливо. Резюме всей ее жизни гласило: Я всегда крайняя!
У себя во врачебном кабинете Рахели часто приходилось иметь дело с посетителями такого типа. Эти люди, что бы с ними ни произошло, не могли посмотреть на события со стороны. Они всё принимали на свой счет и говорили об этом в превосходной степени. С ними случались самые ужасные вещи, их поражения были худшими, разочарования чудовищными, а предательства подлейшими. Рахели в лучшем случае удавалось добиться у таких пациентов лишь временной смены угла зрения. Признаться, даже это удавалось редко, а что касается Сельмы, то результат всегда был провальным.
Нет, она не впала в отчаяние, когда Сельма съехала из дома. Не ощутила ни пустоты, ни сожаления. Тот момент, когда за Сельмой захлопнулась дверь квартиры, она описала Петеру как избавление, как окончание битвы. О том, что это не настоящий конец битвы, а лишь перемирие, она, разумеется, догадывалась.
– Мне не нравится эта идея, – отважилась она сказать на сей раз вслух и добавила, что неизбежные конфликты с Сельмой могут еще и усугубить ее собственные трудности.
Петер немного поморгал и молча приступил к ритуалу приготовления чая.
Раньше, когда между Рахелью и Сельмой разражался конфликт, Петер об этом узнавал сразу, как только приходил домой. Обстановка в квартире выдавала ему все. Для Рахели единственным выходом из смятения чувств всегда было создание наружного порядка. После самых худших происшествий блестела вся фурнитура в ванной, а в кухне можно было есть с пола. Когда Сельма в первый раз порезала себе вены лезвием для бритья, Рахель перемыла все четырнадцать окон квартиры, подоконники и наружные откосы.
Петер приходил домой, осматривался и спрашивал:
– Что случилось?
Когда Сельма в первый раз пригрозила самоубийством, Рахель достала из кухонных шкафов всю посуду, освободила холодильник и все полки от запасов и всё до последнего уголка протерла с горячей водой.
Вдобавок ко всему любовная жизнь Сельмы началась уже в четырнадцать лет. Все ее жертвы походили одна на другую. Это были либо недостижимо старшие мальчики, либо такие, которые ею безгранично восхищались, а она их безгранично использовала. Ее кричащий стиль, растрепанные длинные волосы, вишневая губная помада составляли абсурдный контраст с бледным видом этих мальчиков, на фоне которых она блистала еще ярче. Разумеется, они ей быстро надоедали, и она рвала с ними, как только начинала презирать их за раболепие и покорность.
– Да ладно тебе, – попросил Петер. – Пусть немного подышит деревенским воздухом. – Он не сводил глаз со своего чая, которому ни в коем случае нельзя было настаиваться дольше, чем надо. – Она же наша дочь, – зачем-то добавил он, вынимая из чайника ситечко с заваркой и отставляя его на блюдце.
– Но только в пятницу, – сказала она. – И только на выходные.
Он кивнул:
– Я позвоню ей.
И вышел со своей чашкой во двор, где к нему немедленно примкнул аист, следуя за ним по пятам.
Рахель включила радио и села за стол. В новостях говорили о климатических изменениях. Полярные льды таяли, вечная мерзлота размягчалась, горные ледники превращались в озера, а пожары уничтожали гигантские площади лесов. Она сразу выключила приемник. Такой информации, как эта, она подвергала себя крайне дозированно и только если рядом был для поддержки Петер. Ей вспомнилось одно из последних ясных высказываний матери: «Собственно, это самый подходящий момент для смерти», – сказала она после одного из таких известий. И вскоре после этого действительно умерла – ее жизнелюбивая, переменчивая, смелая, легкомысленная, необязательная мать, и когда ведущий траурной церемонии спросил у Рахели, что составляло Эдит, что проходило через всю ее жизнь красной нитью, Рахель недолго думала, что ответить. Почти – вот было слово, которое описывало ее мать лучше всего. Она была почти-балерина, почти-актриса, почти-жена, а также, несмотря на неопровержимый факт двух деторождений, была почти-матерью.
То, что Рахель сейчас провела к ней прямую связь от исчезающих полярных льдов, вызвало у нее короткий, одинокий смешок.
– В конце всегда приземляешься ближе к матери, – сказала она вслух и спросила себя, не то же ли самое происходит и у Сельмы. Еще два дня, и ее дочь явится сюда, привычно производя много шума. Всего-то два дня и пожили в покое. Она быстро выпила кофе и заспешила наверх, в свою комнату.
Впервые после прибытия сюда Рахель раскатала коврик для занятий йогой. Коврик так давно не использовался, что затвердел в свернутом виде и не хотел расстилаться. Рахель придавила его края маленькими гантелями, которые тоже привезла с собой, чтобы противодействовать неизбежной атрофии мышц. Генетически – это она осознавала – ей еще повезло. Как часто к ней на прием приходили женщины по возрасту младше, но в куда худшей форме.
Она начала серию упражнений с «приветствия солнцу»: с поднятыми вверх руками и глубоким вдохом. Потом последовало противоположное движение: упереться ладонями в пол перед ступнями. Это растяжение не составляло для нее труда. Гибкость и грация передались ей от матери. А вот сестра Тамара пошла в своего отца, рослого угловатого мужчину с одеревенелыми движениями. Рахель перешла к упражнению «кобра» и чувствовала себя свободно и раскрыто, на что и рассчитано это упражнение. Должно быть, отец Рахели был привлекательным парнем, так рассказывала ей Эдит. Он был студентом и после одной-единственной их ночи исчез. Она знала только его имя и, несмотря на интенсивные поиски, так никогда больше с ним не увиделась. В позе собаки, обнюхивающей землю, ее ступни не отрывались от коврика. Она наслаждалась сильным растяжением. Пятнадцать раз она повторила этот цикл, добавила еще несколько упоров лежа и двадцать ситапов – подъемов корпуса из положения лежа на спине с заведенными за голову руками. И чувствовала себя очень живой.
После душа она легла на кровать. Окно стояло раскрытым, в комнату дышало лето. Если бы сейчас открылась дверь и Петер прилег к ней, она была бы счастлива.
Ни слова. Всю вторую половину дня ни слова. Он читал, водил на прогулку лошадь, кормил аиста, гладил кошек.
За ужином он так положил ломтики салями на ломоть хлеба, что они нигде не свешивались через край. А огурцы он режет с такой точностью, что все кружочки получаются одинаковой толщины; морковку он режет надвое повдоль, половинки еще раз располовинивает и аккуратно укладывает эти штыри в шеренгу рядом с огуречными шайбами.
Один укус хлеба, к нему один кружок огурца и один морковный штырь. Хлеб, огурец, морковка. Хлеб, огурец, морковка.
Рахель грызет морковку целиком и боится наступающего вечера.
– Может, посмотрим потом какой-нибудь фильм? – спрашивает она как можно нейтральнее.
Он тщательно дожевывает откушенное, проглатывает и откашливается.
– Да. Если ты хочешь.
– А сам-то ты хочешь?
Его взгляд скользит мимо нее и остается пустым. Эта его неопределенность злит ее.
– Посмотреть фильм – это хорошо, – вдруг говорит он и несколько раз кивает, как будто убеждая себя самого в верности своих слов. – Давно мы ничего не смотрели, – добавляет он через несколько секунд. И по его лицу пробегает улыбка. И он продолжает есть.