Первая неделя
Понедельник
Когда Рахель встала, было уже почти восемь. Должно быть, она отключила будильник, но не могла вспомнить, когда сделала это. Не так уж много она и спала. Заснула только в час ночи – после того, как Симон ответил на ее сообщение.
Мама, привет, мне, честно, жаль, что у вас не сложилось с отпуском в Баварии. Я бы тут к вам заглянул и показал пару красивых маршрутов. Ну ладно, как-нибудь в другой раз! У меня все хорошо. Сейчас тренируюсь на хребте Карвендель. Всем привет от меня. Симон.
В первое мгновение она вздохнула с облегчением, хотя, разумеется, точно знала, что риск сопровождает его постоянно. Демоны ночного страха то и дело терзали ее видами его тела, распластанного на дне пропасти.
В своем кабинете психолога ей не раз приходилось принимать то женщину, единственного ребенка которой сбила на дороге машина, то мужчину, собственными глазами видевшего издали, как его дочь тонет в Балтийском море. Они сидели перед ней, словно погасшие огни, уже непригодные для радостей жизни, но слишком бессильные, чтобы покончить с собой.
Рахель встала, пошла в ванную через коридор, вынула изо рта накусочную шину. Она и сама перешла бы в это выгоревшее состояние, случись что с кем-то из ее детей. Она отогнала от себя эту мысль, почистила шину, вставила ее в пластиковый футляр и попила воды из-под крана. Потом вернулась в комнату, сменила ночную рубашку на черное льняное платье и выглянула из окна. Чья-то фигура удалялась в лес в сторону озера. Рахель взяла с ночного столика свои очки и снова посмотрела в окно. Человек уже скрылся, только аист расхаживал позади дома, поджав голову.
– Змеями, мышами, кротами. Живыми, разумеется, – даже не поморщившись, ответила ей Рут на вопрос о том, чем питается аист. Сполна насладившись их растерянными физиономиями, Рут все-таки выпустила себе на лицо улыбку: – Но вы можете взять в холодильнике и мелкую рыбу, она его тоже устроит. А в морозилке есть запас цыплят и мышей. Если же пройдет дождь, можете собрать улиток с люпина и функий – аист будет вам премного благодарен.
Имени у птицы не было.
Рахель босиком прошла по коридору до комнаты Петера. Она постучала и подождала, потом еще раз постучала и вошла. Окна стояли открытыми настежь, ветки бузины почти врывались в комнату, в глубине куста чирикали воробьи. Кровать Петера была пуста и аккуратно заправлена. Рахель села на краешек и сунула ладонь под одеяло, чтобы нащупать его тепло. Но простыня была уже холодной и гладкой.
На письменном столе были стопкой выложены книги, которые он собирался здесь читать: «Пропаганда» Штеффена Копецки, первый том Рикарды Хух «В старом рейхе. Облики немецких городов», сборник эссе Монтеня, «Полное собрание стихов» Тумаса Транстрёмера, «Записки грабителя» Пьера Паоло Пазолини и «Уход в лес» Эрнста Юнгера.
Посреди стола поверх новенькой тетради лежал свежезаточенный карандаш, в сторонке – очки и упаковка бумажных носовых платков. По какой-то причине эта тщательно выстроенная композиция глубоко растрогала ее. Она вышла из комнаты, не оставив в ней никаких следов, и спустилась по лестнице.
Немного растерянно вошла в кухню. Какой бы она сделала сейчас капучино в собственной кофейной машине, со сливочной молочной пеной и щепоткой коричневого сахара! Она прошлась по кухне, открывая дверцы шкафов и постепенно за кажущимся хаосом постигая порядок, установленный Рут. Кофейной машины у нее не было, только кофейник френч-пресс. Рут и Виктор были страстными поклонниками зеленого чая. Большой выбор чайников, чашек и других приспособлений Петер с радостью отметил здесь сразу по прибытии.
Она ополоснула френч-пресс горячей водой, нашла молотый кофе в черной жестяной банке. Понюхала – кажется, он был свежий. И тут услышала, как хлопнула входная дверь и раздались шаги Петера в прихожей. Он вошел в хорошем расположении духа и сообщил, что искупался в озере.
– Ах, так это ты был тот человек в лесу, – сказала она.
Он кивнул:
– Я был единственным пловцом во всем этом озере.
– Налить тебе чаю? – спросила она, дотронувшись до его локтя.
– Нет, я сам сделаю.
Пока Петер с воодушевлением отмечал, что у здешнего кипятильного чайника есть шкала установки температуры и таким образом без проблем можно заварить чай при температуре 70 градусов, Рахель сварила себе кашу. Между тем они распределили обязанности. Петер, который никогда не имел пристрастия к животным и на все просьбы и мольбы детей завести домашнего питомца постоянно отвечал непоколебимым отказом, вдруг, к ее удивлению, заявил:
– Животных я беру на себя.
А Рахель и рада. Ей куда милее сад.
Петер быстро позавтракал и встал из-за стола. Она видела, что он направился к хлеву, откуда вскоре вывел уже взнузданного коня. Это была двадцатитрехлетняя кобыла рыжей масти по кличке Байла. Вот уже пять лет она жила здесь из милости – после того, как ее отбраковали из конного спорта из-за травмы. Байла топала вслед за Петером, но, кажется, совсем не радовалась тому, что ее выводят из стойла. Она то и дело останавливалась, прядала ушами и упиралась копытами в землю. Тянуть ее и ласково уговаривать было бессмысленно. И вдруг Петер взял вожжу от уздечки, замахнулся, стеганул строптивую Байлу по крупу, и она немедленно оживилась и пошла за ним как следует.
Чуть позже Рахель наблюдала, как он кормит аиста. Тот получил свою рыбу, сервированную в пластиковой миске, и жадно накинулся на нее. Кур Рут выпустила и покормила еще перед своим отъездом, и кошки тоже, судя по всему, были сыты и довольны. Они полеживали или бродили по двору либо проскальзывали через кошачьи заслонки в дом, где слонялись по первому этажу.
Рахель оставила посуду в кухне и вышла во двор. Она взяла в руки лейку, но дождевые бочки оказались пустыми. Значит, и в этих местах лето стало более жарким, сухим и пыльным. В лесах погибали буки и ели, уже в августе приобретая осенний вид. Она открыла кран у входной двери, развернула шланг, закрепленный на этом кране, и принялась поливать те растения, которые, на ее взгляд, имели лучшие шансы на выживание. Садовый гибискус, штокрозы, рододендрон, несколько кустов гортензий, календула и хоста хотя и клонились вяло к земле, но вскоре снова распрямились. Только лаванда и без полива чувствовала себя великолепно, создавая вокруг остров благоухания. Как со всем этим двором и домом управлялись почти семидесятилетняя Рут и ее муж, к тому же на десять лет старше ее, было для Рахели загадкой, и она не могла себе представить, что будет, если Виктор не оправится от болезни.
Петер был занят до самого обеда. Рахель выложила на стол содержимое поддона для овощей, испорченное выбросила, а из остального решила сварить суп. Хлеба оставалось еще достаточно. Стол она приготовила к обеду во дворе, раскрыла над ним зонт от солнца, промыла глиняный охладитель вина и выбрала из привезенного запаса напитков бутылку белого пино.
В холодильнике она обнаружила еще две копченые колбаски «хрустящего ягненка» и обе со вздохом положила Петеру. С некоторых пор она стала меньше есть, чтобы сохранить фигуру.
За столом Петер сказал ей, что собирается после обеда предпринять более продолжительную прогулку с Байлой. Сославшись на слова Рут, что кобыле надо давать двигаться не меньше часа в день. При этом он не смотрел на Рахель и не спросил, не хочет ли она пойти вместе с ними.
Когда он уносил в дом посуду, один стакан упал на каменную плиту перед дверью. Петер замер, глядя на осколки, разлетевшиеся по полу. Несколько секунд он не шевелился, только смотрел, и это был такой взгляд, который не позволил Рахели броситься ему на помощь. Она отвернулась. Солнечный луч упал ей на лицо, и она зажмурилась. А когда снова открыла глаза, Петер, присев на корточки, уже сметал осколки в кучку щеткой для мусора.
Петер увел Байлу на прогулку, а Рахель прошлась по дому. Он стоял здесь уже больше ста пятидесяти лет; будучи организмом с собственными законами, принимал в себя все новых людей, окутывал их, поглощал, пронизывал их собой, действовал сперва на них, а потом посредством их и на окружающее.
Светлая древесина полов была в глубоких трещинах; терракотовые плитки в кухне частью полопались, где-то откололись кусочками, целых участков не было. Все горизонтальные поверхности были чем-нибудь заняты – каждый подоконник, каждый комод, каждый стол нес на себе то стопку газет, то каталоги выставок, то книги, фотографии, компакт-диски, записки, наброски и кучи резных фигурок для детей, которых Рут так никогда и не родила.
Рахель опознала среди них те, которые Виктор сделал когда-то для нее. Одну из них – эльфа – она прихватила с собой, отправляясь на обход дома.
Когда в коридоре зазвонил телефон, она помедлила. Рут не дала ей никаких указаний, что отвечать на телефонные звонки. Аппарат был новый. Рядом еще лежала инструкция по использованию и кассовый чек. Она подошла к аппарату раньше, чем включился автоответчик.
– Алло, Рахель, – сказала Рут. – Я благополучно добралась до Виктора и должна передать тебе от него сердечный привет. Он мне про это трижды напомнил, должно быть, для него это исключительно важно.
– Спасибо! Как у него дела?
– Соответственно обстоятельствам. Послушай, мне, к сожалению, придется прервать разговор, потому что с минуты на минуту зайдет врач, чтобы обсудить план лечения. Скажи быстро, как там наша живность?
– Хорошо! Даже очень! Не беспокойся, у нас всё под контролем.
– Это приятно слышать. Я еще позвоню. Пока, моя дорогая, и привет Петеру.
– Передам.
Только когда Рут положила трубку, Рахель вспомнила все вопросы, которые должна была задать хозяйке дома.
Где пылесос? Когда приезжает мусоровоз? Надо ли пересылать Рут поступившую почту?
На мгновение она застыла перед аппаратом, потом сунула эльфа в карман платья, вышла из дома, пересекла двор и открыла дверь в мастерскую Виктора.
В самом углу помещения, куда не дотягивался солнечный свет, на подиуме стояла скульптура в натуральную величину. Обнаженная женщина, слегка расставив ноги, откинулась торсом и руками назад. Поза танцовщицы или выражение непомерной боли. Рахель подошла ближе и испугалась: между ног, прямо под лобком, паук сплел свою паутину. С омерзением и в то же время завороженно Рахель наблюдала за насекомым, которое внезапно убежало в свое укрытие.
Она взяла стул, чтобы поближе рассмотреть лицо скульптуры. Это, без сомнения, была Рут, но Рут как молодая женщина, Рут до брака, как танцовщица, как муза художника Виктора Кольбе.
Справа на стене висели расположенные аккуратно по размеру стамески. Их было под сотню. На верстаке стояла открытая коробка с резцами, а рядом – несколько начатых работ, почти все с религиозным оттенком. Чуть в стороне лежала книга «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу» неизвестного русского автора второй половины XIX века. На отдельной бумажке было выведено экспрессивным почерком Виктора: Молитесь беспрестанно! И: Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешнаго.
Рахель удивленно полистала книгу «странника». Насколько она знала, Виктор не был верующим.
Она положила книгу на место и вышла из мастерской в странно подавленном настроении.
У себя в комнате она взяла полотенце, накинула его на плечи и отправилась к озеру. С места купания на другом берегу доносились голоса подростков, но на своей стороне она была одна. Купалась она, как обычно, голой. Холодная, чистая вода вобрала ее в себя, плотно окружила ее тело; это был тот миг погружения, который она любила, когда исчезали все наземные звуки и ее охватывала полная, совершенная тишина.
На обратном пути она пыталась представить себе, что бы они сейчас делали в Баварии, если бы тот дом не сгорел. Но никакой определенной картинки не получилось увидеть.
Петер сидел во дворе на скамейке в тени. Он низко надвинул шляпу на лицо, скрестил на груди руки и, казалось, дремал. Когда она приблизилась, он поднял голову.
Они сидели рядом, не соприкасаясь. Рассказывая о своей прогулке с Байлой, он рассмешил Рахель. Сперва кобыла делала вид, что хромает. Она то и дело останавливалась, вскидывала голову или пыталась щипать траву на обочине тропы. Но на обратном пути она вдруг заспешила, и Петеру было даже трудно поспевать за ней.
Но как раз тогда, когда она хотела рассказать ему о своей находке в мастерской, он встал и сказал:
– Пойду-ка я полежу.
– Хорошо, – ответила она, хотя не находила в этом ничего хорошего.
Перед ужином Рахель нашпиговала две половинки лимона пряными гвозди́ками и положила их на стол во дворе, чтобы не донимали осы. В холодильнике она нашла остатки говяжьей ветчины, кусок мягкого козьего сыра и несколько оливок. Завтра надо будет обязательно поехать за продуктами.
Ей хотелось красного вина, но мысль о последующем плохом сне испортила ей все удовольствие.
Она вынесла из кухни поднос с посудой, накрыла стол и увидела, как из дома выходит Петер. В руках он нес три большие банки кошачьего корма, который разложил по нескольким мискам. Потом сел в сторонке прямо на землю и смотрел, как кормится вся эта орава. Маленькая рыжая кошка, у которой не было одного уха, тщетно пыталась пробраться к корму. Петер разогнал остальных, взял одну миску, прихватил с собой рыжую и отошел с ней в сторонку, где она могла беспрепятственно поесть под его охраной.
– Ты разрушаешь им всю иерархию! – крикнула ему Рахель.
Он кивнул, и вид у него был при этом очень довольный.
После еды он отодвинул свою тарелку на середину стола, отпил большой глоток пива, отставил бутылку, вытянул ноги и сцепил ладони за затылком – поза, которую Рахель видела у многих мужчин, но никогда прежде не замечала у Петера.
– Собственно, даже хорошо, что не сложилось с Баварией, ты не находишь? – спросил он, и, хотя эта мысль уже приходила в голову и ей самой, она возразила:
– Нет. Даже не знаю, что в этом может быть хорошего.
Он посмотрел на нее серьезно. Потом выпрямился, не прерываясь допил пиво и принялся убирать посуду.
Рахель оставалась сидеть снаружи, пока глаза не привыкли к темноте. Луна освещала двор достаточно хорошо, так что она могла различать очертания предметов и видеть многочисленных проносящихся мимо летучих мышей. В этот и следующие несколько дней метеоритный поток Персеиды должен был достигнуть максимума. Как хорошо было бы сейчас посмотреть в небо вместе с Петером, а потом, может быть, переспать с ним.
Его отказ от этой стороны жизни мучил ее.
Еще до этой истории в университете Рахель кое-что настораживало. То, каким стал их секс и что инициатива почти всегда исходила от нее, – эти сигналы были ей знакомы. Несколько раз пациенты рассказывали ей, как их покидала сексуальность. Любовь превращалась в нежную дружбу, и возврат назад был редким.
Вместе с тем Петер сразу после оргазма начинал говорить на какую-нибудь тему, которая его в тот момент занимала. И потом снова смотрел на нее с этой примечательной мягкостью. Взгляды, лишенные желания, оставляли ее тело вялым. Когда потом подступили первые признаки климакса, ее стало бросать в перепады настроения – образцово и типично, как в учебниках. Бывали моменты, когда она, переполненная желанием, звонила в университет и заманивала Петера домой. А в другие дни его прикосновения делались для нее нестерпимыми. Иногда она хотела его по нескольку раз на дню, а когда он начал уклоняться от ее активности, она испуганно спросила, нет ли у него кого на стороне.
– Боже мой, Рахель! – ответил он. – Во-первых, меня не очень возбуждает, когда дичь ложится мне прямо под ружье, а во-вторых, есть люди, для которых секс не имеет такого уж большого значения.
Это ее задело. Несколько недель она дулась и какое-то время уже собиралась принимать гормональные препараты, чтобы сократить амплитуду сильных чувств. Но если быть честной, она хотела чувствовать все – слезы, приходящие внезапно ниоткуда, подавленность и потоотделение, эйфорию просто от ощущения себя живой и голод по своему мужу.
Иногда это был не голод по нему, а просто потребность в мужчине.