Вторник
Судя по положению солнца, время двигалось уже к полудню. Опять она слишком долго спала, и ей показалось, что она украла у себя самой целый кусок жизни.
Она натянула на себя вчерашнее черное льняное платье и уже догадывалась, что будет носить его и в последующие дни. Когда надевала, из кармана платья на пол выпал эльф. Крылышко у него отломилось. Она бережно положила его на ночной столик, фигурку поставила рядом и подумала о Викторе. Его интерес к ней, Рахели, бросался в глаза; с ее сестрой Тамарой он обращался скорее равнодушно. Когда об этой особенности однажды заговорила Рут, он коротко объяснил, что у Тамары есть отец, а у Рахели нет.
В кухне стоял остывший чай. От Петера не было и следа, и в этот момент она испытала облегчение. Сварила кофе, намазала вареньем кусочек хлеба и съела его стоя. Она не могла бы объяснить себе, что именно опять потянуло ее в мастерскую Виктора. Она осторожно несла полную чашку кофе наискосок через двор и прямиком прошла к верстаку, на котором лежала книга. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго. Несколько раз подряд она повторила эту молитву, по-разному ее интонируя, пока не нащупала нужный ритм. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную.
Она не ощутила никакого благодатного воздействия.
Рядом с верстаком стоял шкаф с графикой. В верхнем выдвижном ящике лежали угольные рисунки животных, главным образом лошадей и кошек. Во втором ящике Рахель нашла несколько карандашей, картонную коробку с угольными стержнями, блоки для эскизов, упаковку табака вместе с фильтрами и бумагой, свечи и зажигалки. Табак был еще сырой, он не мог быть старым. Знала ли об этом Рут?
Она вытянула другой выдвижной ящик: несколько рисунков женского торса в различных позах. Она просмотрела их все. Большинство из них были бегло набросанными эскизами, лишь немногие казались проработанными. Последний рисунок был с головой и лицом: то была Эдит, мать Рахели.
Рядом еще одна стопка рисунков. На них ребенок, и этот ребенок – она сама.
Несколько минут она разглядывала эти рисунки. Содержимое ящика не было предназначено для посторонних глаз. Она казалась сама себе вором и одновременно человеком, от которого утаили его собственность.
Дрожащими руками Рахель достала из другого ящика табак. Вытянула из упаковки бумагу и свернула себе сигарету – первую после двадцатилетнего перерыва. Но не успела она ее закурить, как услышала стук копыт по вымощенному двору и, выглянув в окно, увидела Байлу. Кобыла остановилась, пару раз шаркнула правым передним копытом и фыркнула. Вожжа с уздечки свободно болталась, Петера не было и в помине. Рахель отложила свернутую сигарету на стол и поспешила наружу.
Петер притопал минут через пять. Он качал головой и смеялся:
– Я всего-то нагнулся завязать шнурок, а она дала от меня дёру.
Он взял в руки вожжу и принялся читать Байле нотацию.
Говорил бы он со мной хотя бы столько же, подумала Рахель, глядя ему вслед, когда он уводил кобылу в стойло.
После короткого купания в озере Рахель вернулась в дом. Она надеялась застать Петера в его комнате. Открытие, сделанное в мастерской, не давало ей покоя; возникшие вопросы казались ей чудовищными, а единственный человек, который мог на них ответить, лежал сейчас под опекой своей заботливой жены в реабилитационной клинике на Балтийском море.
Но с Петером она хотела поговорить о другом.
Она подобрала и заколола волосы так, как ему нравилось, по бокам вытянула пару «выбившихся» прядок, слегка тронула губы помадой, накрасила ресницы и некоторое время разглядывала себя в зеркале. В хорошие дни ей ни за что не дашь ее сорок девять лет.
С каждым шагом в его сторону она шла все осторожнее. Старые половицы скрипели, и когда она уже хотела постучать, он крикнул:
– Входи!
Сидя за письменным столом над раскрытой книгой, он повернулся к ней и снял очки.
– Петер, скажи мне, что с нами?
Он указал ей на стул, стоящий у кровати:
– Да садись же.
Под мышками у нее собрались и скатились вниз капли холодного пота, она внимательно всматривалась в его лицо. Ей было хорошо видно, как он подыскивает слова.
– Петер, ну же!
– Ты застала меня врасплох, Рахель. Я боюсь сказать что-нибудь не так. Я… Давай поговорим потом? Сегодня вечером?
С полным достоинства спокойствием она поднялась и направилась к двери. Она даже вымучила из себя слабую улыбку и потом устремилась по длинному коридору к своей комнате.
Уже год и четыре месяца Петер проводил основную часть своего времени в одиночестве. Ему было хорошо. Он читал, сравнивая, разные переводы одного и того же труда, смотрел документальные фильмы о животных, передачи об исторических личностях или путешествиях, предпринимал дальние велосипедные выезды в винодельческие хозяйства в окрестностях Дрездена или неделями занимался одной тщательно выбранной темой, которую затем подсвечивал литературными, художественными и научными данными. Его склонность к основательности доходила до педантизма, критическая дистанция оборачивалась отречением от мира.
В тот четверг он пришел домой раньше обычного; то был день, когда сломалось его равновесие, давно уже ставшее хрупким. Рахель его еще не ждала в это время. Когда она вышла из душа, обернутая лишь полотенцем, он неподвижно стоял в коридоре. Его наполовину отсутствующий, наполовину отторгающий взгляд не предвещал ничего хорошего, и ей моментально стало ясно, что этот вечер пойдет совсем иначе, чем хотелось бы. Притом что это была годовщина их свадьбы. Двадцать восьмая.
– Что стряслось? – спросила она, не сумев скрыть легкое раздражение в своем тоне.
Слишком уж часто в последнее время что-нибудь стрясалось, когда он приходил домой. Практически каждый день он возмущался тем, до какой степени многие студенты находились в состоянии войны с орфографией и грамматикой, как мало они читали и как невежественны были по части истории.
Рахель на эти его жалобы закатывала глаза. Ее прагматизм не позволял ей доходить до такого бесполезного возмущения, и, хотя ей было ясно, что люди страдают от склада характера Петера, терпение ее было на исходе.
– Ну идем уже, я открою бутылку вина, – сказала она, когда Петер замолчал.
Он помотал головой. На кухне налил себе стакан воды и выпил его.
– Этот мир больше не для меня, Рахель, – твердо сказал он, глядя в окно.
Следующие полчаса она провела с ним за кухонным столом, с мокрыми волосами и холодными ногами. С исчерпывающими подробностями он рассказывал ей о случившемся, а Рахель сидела, поджав ноги на стул, и слушала.
На семинаре на тему «Распределение половых ролей в литературе девятнадцатого века» Петер выдал обширный список источников. Несколько участников запротестовали против такого объема и обосновали свой протест тем, что во всем этом выявляются одни и те же мужские и женские клише. Бинарное распределение, в которое больше никто не верит. Достаточно прочитать одну из этих книг или даже пару отрывков, и уже ясно, о чем речь. Петер аргументировал тем, что это противоречит требованиям университетского обучения – ограничиваться лишь одним примером или отрывками из книги. И даже если после полного прочтения окажется, что преобладают клише, унаследованные из прошлого, все же это поставит интересные вопросы. Можно будет спросить себя, не кроется ли в этих клише правда. Можно будет развить гипотезы и обсудить их. Он выдвинул тезис, что женщины часто назначают приоритетными иные ценности и цели в жизни, чем мужчины. Чистое стремление к власти, например, им зачастую чуждо, и в этом состоит их весьма симпатичное отличие от многих мужских нарциссов в позиции власти. В этот момент в маленькой группе поднялся такой шум, какого он не видел за все годы преподавательской работы.
Особенно скандалила одна персона – Оливия П.
Что он, дескать, особенно подлый шовинист, если хвалит женщин за то, что они не властолюбивы, вместо того, чтобы подкрепить их в стремлении к власти. Петер тут же возразил и, обращаясь к ней, называл ее «госпожа П.», на что она бросила ему в лицо негодующее «Я небинарный человек!» На мгновение он и впрямь лишился дара речи, потом заглянул в список участников и заметил, что она значится в этом списке как госпожа Оливия П. Оливия П. взорвалась. Мол, действительно ли он отказывается признать, что она ни то, ни другое? Он ответил: мол, ничего подобного, он всего лишь сказал, что в этом списке она значится как женщина, – после этого все утонуло в скандальном реве.
Произошедшее Петер описал ей в мельчайших деталях.
– Боже мой! – наконец прервала его Рахель. – Ты и в самом деле иногда бываешь… – Она чуть не сказала «мелочным крохобором», но вовремя осеклась и продолжила: – Кто знает, какую историю пришлось претерпеть этой бедной персоне. Да называй ты ее уже так, как она хочет!
Он взглянул на нее с отчуждением. В его лице подрагивал какой-то нерв. Потом он встал и ушел к себе в комнату, бесшумно закрыв за собой дверь.
После этого случая между ними все было тихо, и она не обратила внимания на то, что происходило потом. Только когда однажды утром в одной из центральных ежедневных газет она увидела статью, ей стал ясен масштаб случившегося: «Вечно-вчерашние. Профессор германистики Технического университета Дрездена отказывает персоне-трансгендеру в признании ее небинарной половой принадлежности». То, что затем последовало, было возмездием восточному блоку. Дескать, закосневшие в устаревших идеях так и не научились мыслить открыто и свободно. Их отсталость прекрасно проявилась на примере господина профессора Вундерлиха и так далее и тому подобное. Мол, все это ужасная дикость, которую они больше не могут слышать.
Она отменила назначенный прием утренним пациентам и поехала в университет.
Петер был у себя в кабинете. Он сидел на стуле, отвернувшись от письменного стола и глядя в окно. Его руки лежали на спинке стула.
– А, это ты, – только и сказал он, когда она поспешила к нему, чтобы обнять.
И потом Оливия П. развернула в соцсетях настоящую бурю из дерьма.
Поначалу Петер реагировал безучастной непонятливостью; не только не защищался, но и не высказал вообще ничего по поводу того, чем разразились «Фейсбук, Твиттер и компания». Однако он недооценил динамику происходящего. Вскоре в коридорах университета висели плакаты с его портретами и вырванными из контекста фразами, которые Петер произносил в своих лекциях и на семинарах.
В разговоре с деканом факультета и ее заместителем его упрекнули в неловком обращении с Оливией П. И что его замечание о том, что она значится в списке как женщина, было лишней провокацией, а протест молодых людей при демократии полностью легитимен. Дескать, все призываются на путь употребления языка, избавленного от дискриминации. И впредь Петеру следует вести себя умнее, чтобы все это дело как можно скорее поросло быльем.
– Но знаешь, что самое худшее во всей этой истории? – спросил он усталым приглушенным голосом и тут же ответил сам себе: – Что ты нанесла мне удар в спину.
Рахель лежала в своей комнате на кровати. Снаружи, в мастерской ее ждала приготовленная сигарета, и теперь было самое время ее выкурить. Она села и потянулась в пояснице. По дороге вниз вспомнила, что холодильник почти пуст, и хлеба не хватит даже до завтра. Она вернулась, снова постучалась к Петеру, дождалась ответа и приоткрыла дверь на маленькую щелочку.
– Я быстренько съезжу за продуктами. Что-нибудь тебе привезти?
– Нет. То есть… – он повернулся к ней. – Кусок копченой рыбы был бы кстати. Голец, или угорь, или что уж там будет.
Она кивнула. И обрадовалась, что он хоть чего-то хочет.
Она неторопливо выехала со двора. Метрах в двадцати позади дома в глаза ей бросился большой валун – в детстве он казался ей гигантским. Виктор однажды поднял ее, поставил на этот камень и рассказал, как тысяч пятнадцать лет тому назад ледник приволок его сюда, лед потом растаял, а валун остался. И что озеро тоже образовалось из таяния ледника, и весь ландшафт с его мягкими холмами есть результат последнего оледенения. Конечная морена. Слова, которые она судорожно старалась запомнить. Но то, что озеру, в котором она купалась, было уже пятнадцать тысяч лет, вызывало в ней брезгливость.
– В такую старую воду я не полезу! – объявила она после этого своей матери и Рут, и от их смеха ей стало обидно.
Эта каменная глыба и до сих пор выглядела внушительно, но – как случается со всяким предметом, который можно объяснить и классифицировать, – от нее больше не исходило волшебства.
Понадобилась добрая четверть часа, чтобы добраться до супермаркета. Рахель набрала полную тележку, чтобы не так скоро выйти из торгового зала, на обратном пути домой остановилась у рыбного магазина в деревне, купила копченого гольца и угря, спросила, нет ли отходов для аиста, и продавец отдал их ей бесплатно. После этого она уже заспешила домой.
Петер сидел за столом под раскрытым зонтом от солнца и разговаривал с аистом. Птица время от времени всхлопывала бесполезными крыльями, но не отходила от Петера ни на метр. Когда Рахель заглушила мотор, они оба пошли ей навстречу; Петер открыл багажник и начал переносить покупки в кухню. Аист оставался у машины.
– Я и рыбу привезла, – сказала она в доме и достала из хозяйственной сумки пакет. – Угорь и голец, совсем свежие.
– Прекрасно, – он улыбнулся. – А про господина Аиста ты не подумала?
В ответ она протянула ему пакет с рыбными отходами.
– Прекрасно, – сказал он еще раз, довольный, взял у нее из рук пакет и вышел с ним во двор.
Рахель на минутку присела к кухонному столу. Она вдруг почувствовала себя очень усталой.
Выглянула из окна. Солнце уже перевалило через зенит. Аист накинулся на еду, а Петер отгонял кошек. Рахель же не чувствовала ни голода, ни желания что-нибудь приготовить. И, прибрав покупки, она проскользнула через двор и юркнула в мастерскую.
Как раз в тот момент, когда она уже хотела закурить сигарету, Петер открыл дверь и заглянул внутрь.
– А я тебя ищу. Не сделать ли мне салат? Поедим его с рыбой.
– Хорошо бы! – торопливо сказала она.
– А ты сделаешь к нему свою вкусную заправку? Я не знаю состав.
Она незаметно отложила сигарету за книги на верстаке и пошла за Петером в кухню.
Петер включил радио, несколько секунд слушал новости, потом застонал, помотал головой и стал искать другую станцию. Он перескакивал через шлягеры, поп-музыку и болтливую рекламу и остановился, заслышав квинтет «Форель» Шуберта.
– Так-то оно лучше, – одобрил он и принялся мыть салат.
Рахель смешала в чашке масло, уксус, горчицу, мед, лимон, перец и соль. Взбила все это маленьким венчиком до состояния пены и попробовала, окунув туда указательный палец. Осталась довольна. Именно эти противоположности и делают еду вкусной – сладкое и соленое, сладкое и острое, сладкое и кислое. Она мельком глянула на Петера и спросила себя, почему он не замечает, что различия между ними как раз и порождают притягательность. Как родители, они входили в зацепление, словно два зубчатых колеса, и составляли хорошо работающий семейный приводной механизм, на который их дети всегда могли положиться. Но горе, если Рахель вспенивалась через край. Беда, если прорывалось что-то избыточно живое. Тогда Петер втягивался, как улитка, в свой домик и пережидал. А в литературе он любил нетерпеливые и порывистые характеры. Только там он мог к ним приблизиться, не опасаясь для себя урона.
Она взяла нож и разделочную доску, подсела к нему за стол. Как Петер режет огурцы – тщательно и почти на равные кусочки, – так же он подходил и ко всему остальному. Между планом и его воплощением у него не было зазора; его слова никогда не расходились с делом. В этот нрав Рахель и влюбилась почти тридцать лет тому назад. После долгого времени пребывания в хаосе это было как падение в мягкую, теплую постель.
Он высыпал огурцы и кусочки паприки в салатницу, извлек из бумажной упаковки рыбу и выложил ее на белую фарфоровую сервировочную доску, потом достал тарелки и приборы, белое вино и бокалы.
– А есть будем не во дворе? – спросила она и уже заранее знала ответ.
– Лучше здесь. Там осы.
Рахель незаметно кивнула, но мягко возразила:
– Вода могла бы помочь.
Он взглянул на нее вопросительно.
– Вода из пульверизатора. Тогда они подумают, что идет дождь.
– Или, – ответил он, – мы без лишних хлопот поедим дома, а кофе потом выпьем во дворе.
– Хорошо.
Победа разума не принесла ей радости. Ела она без аппетита, посуду оставила на Петера и сказала, что хочет подремать после обеда у себя в комнате.
– Ты же хотела поговорить… – сказал он полувопросительно, полуутвердительно.
Но не получил в ответ ничего, кроме усталого кивка.
– Встретимся у дома в три часа и прогуляемся?
Он спросил это с такой нежностью в голосе, что Рахель чуть не расплакалась.
Ровно в три она вышла из дома во двор и огляделась. Петер сидел на одной из скамеек, которых на участке было несколько. На голове у него была шляпа-панама, на коленях нежилась одноухая кошка. Когда Рахель направилась к нему, он осторожно снял кошку с колен и поставил на землю.
Они пошли по лесной тропе в сторону озера, но потом свернули влево на более просторную дорогу – то был старый лог, который Рахель любила еще с детства. День стоял шелковый. Мягкий, теплый воздух поглаживал ее голые руки и ноги. Петер поправил свои очки и сдвинул шляпу на затылок.
– Если ты готова начать – я тебя слушаю.
И хотя она весь обеденный перерыв обдумывала, что и как сказать, тут она растерялась. Судорожно пыталась припомнить вводные фразы. Петер терпеливо шагал рядом с ней. Она прихлопнула комара у себя на затылке, взяла Петера под руку и остановилась.
– Хочешь ли ты, собственно, еще быть вместе со мной?
Ну, вот и сказала. Лог в этом месте был такой глубокий, что его склоны по обе стороны скрывали от глаз окружающий ландшафт. Ветви деревьев смыкались над ними, образуя плотный покров.
Он взглянул на нее испуганно, потом опустил голову.
– Это простой вопрос, Петер. Тебе не составит труда ответить на него.
Их взгляды встретились.
– А ты? Был ли у тебя на каждый момент нашего брака ясный ответ на этот вопрос?
Она помедлила, увидела двух комаров у себя на руке и молниеносно прихлопнула их.
– Идем, не останавливайся, – сказал он и пошел дальше. – Я не хочу с тобой расставаться, Рахель, но жить с тобой таким образом, как тебе хотелось бы, я в настоящее время не могу.
– Что ты имеешь в виду, каким таким образом?
– В полном объеме.
– А это, опять же, что значит? – резко спросила она и снова остановилась.
Он отшатнулся:
– Ты хорошо знаешь, что я имею в виду.
Да, она это знала, но не хотела давать ему поблажку не отвечать.
От своих пациентов она требовала, чтобы они называли проблему, с которой пришли. То, что не оформлено на словесном уровне, так и остается неразрешимым. Это касалось и Петера.
– Я больше не могу с тобой спать, – сказал он.
Последовавшее за этим объяснение она выслушала молча. Ситуация с Оливией П., «прогон сквозь строй» в университете, ненависть, вульгарность – все это так глубоко его потрясло, и когда он, побитый, пришел домой, она же еще и добавила к этому своих насмешек, и что-то в нем тогда сломалось.
Он вздохнул:
– Ты мне была нужна, именно тогда. Это длилось недели, я чувствовал себя чужим у себя дома, с собственной женой. И желание… оно просто пропало.
– И как теперь? – тихо спросила она. – Будем жить рядом как брат и сестра?
– Да, например.
– Ага.
Ее голос поднялся выше – как всегда, когда она испытывала страх. Петер смотрел на нее с сочувствием. Потом остановился и стоял, понурившись: руки как плети свисали вниз, а пальцы тем временем бесконтрольно шевелились, пока это не бросилось в глаза ему самому и он не спрятал ладони за спиной. Из леса они уже вышли и стояли на полевой дорожке; отсюда уже был виден их дом.
– Я хочу спросить: как ты себе это представляешь?
– Я вообще ничего не представляю себе, Рахель. Я лишь говорю, как оно есть.
Его вымученный взгляд скользнул вдаль через поля.
– К такому невозможно себя принудить, – добавил он.
– Да, невозможно. Разумеется. Но попробовать можно.
– Сейчас я и пробовать не хочу, – вяло объяснил он, и они пошли дальше и остаток пути проделали молча.
Рахель сдернула с веревки полотенце и сразу свернула к озеру. Вошла в воду и проплыла немного вдоль берега. Повернуть к середине озера она не решилась. Во втором классе на занятиях плаванием учительница оттолкнула ее своим длинным шестом от края бассейна, за который она хотела ухватиться.
– Наша цель – выносливые пловцы! – прокричала при этом учительница, и даже те дети, которые до сих пор еще чувствовали себя уверенно, начали панически барахтаться в воде. На каждом занятии плаванием Рахель испытывала смертельный страх. Стартовым прыжком с тумбы она так никогда и не овладела. На экзаменах уже другой учитель по плаванию просто ударил ее по ногам, и хотя она плюхнулась в воду головой вперед, до корректного прыжка головой вниз это было далеко.
Теперь она медленно плыла к желтым кувшинкам с толстыми сочными стеблями и думала о последней фразе Петера: «Сейчас я и пробовать не хочу». Эта фраза могла означать и то, что позднее он все-таки попробует. Он должен попытаться. Иначе она не останется с ним, не сможет.
Что он, вообще, себе думает? Что она просто примет это как данность?
Она перевернулась на спину и просто лежала на воде.
Разумеется, были и такие времена, когда она сама была усталой и не хотела. Когда дети были маленькие. Когда они болели или просто напрягали ее. И после смерти Эдит. Петер никогда не настаивал, никогда не принуждал. Правда – и в этом состояла решительная разница – он всегда знал, что ее депрессия – дело преходящее.
Над водой виднелось только ее лицо. Ноги погрузились в глубину, и что-то там к ним прикоснулось. Она быстро поплыла прочь.
С другого берега теперь доносилась громкая музыка. Там собралась деревенская молодежь. Для Рахели это означало только одно: пора уходить.