Daniela Krien

DIE LIEBE IM ERNSTFALL

Перевод данного произведения на русский язык осуществлен благодаря грантовой поддержке Института имени Гёте, финансируемого Министерством иностранных дел Германии.

The translation of this work was supported by the Goethe-Institut, wich is funded by the German Ministry of Foreign Affairs.

Паула

Однажды Паула поймала себя на том, что счастлива. Это было в марте, в воскресенье утром.

Шел дождь. Он начался еще ночью и с тех пор не переставал. Когда Паула проснулась – в половине девятого, – он стучал в наклонное окно спальни. Она повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. За ночь она не проснулась ни разу. И не могла вспомнить, что ей снилось.

Во рту было сухо, и некоторая тяжесть в голове напомнила ей о прошедшем вечере. Венцель готовил ужин и открыл бутылку французского красного вина. Потом они сидели рядом на диване и слушали музыку – «Песнь о Земле» Малера, последние бетховенские фортепьянные сонаты, песни Шуберта, Брамса и Мендельсона. Выискивали на «Ютьюбе» разные интерпретации, сравнивали их и радовались как дети, когда сходились во мнении.

Паула могла бы у него остаться, могла бы провести с ним ночь, но уверяла, что забыла дома лекарства. Между тем гидрокортизон лежал у нее в сумочке. Единственное, чего не хватало, – это зубной щетки и пенки для умывания. Но Венцель счел бы это неважным и уговорил бы ее остаться.

В два часа ночи она села в такси. Венцель стоял у дома, пока машина не свернула за угол.

* * *

Она нащупала бутылку воды у кровати и сделала глоток, потом включила телефон и прочитала его сообщение. Доброе утро, любимая. Моя первая мысль, как всегда, о тебе. Каждое утро и каждый вечер от него приходит привет. Вот уже десять месяцев, без исключений.

Венцель симпатичен и Лени; она тоже нравится Венцелю.

При первой их встрече он произвел на нее впечатление, за пару секунд набросав ее карандашный портрет. Сходство было разительное, но Лени хотела больше деталей, чтобы похвастаться в школе.

* * *

Паула смотрит на часы. До возвращения Лени от отца еще девять часов. Войдя, она бросит свои вещи, пробормочет приветствие и скроется у себя в комнате, но, так и быть, пришлет отчет о проведенных выходных, без точек и запятых, прикрепив снимки ее единокровных брата и сестры и восторгаясь поварским искусством Филиппы.

Отвечая на утренний привет Венцеля, Паула чувствует, что уже соскучилась по нему.

По утрам ее страсть и нежность особенно велики. Поставив на кухне кофе, она пишет ему недвусмысленное сообщение об этом.

С тех пор как у нее есть Венцель, она уже не так сильно скучает по Лени в выходные дни. А что делать, ведь Лени уже не маленький ребенок. По утрам она пробует перед зеркалом разные типы улыбок; она вырезает и растрепывает дырки в своих джинсах, носит кофты, которые как бы невзначай сползают у нее с плеча, использует блеск для губ и отправляет загадочные сообщения в чат их 7-го «б» класса, состоящие главным образом из смайликов и сокращений. Иной раз она говорит без умолку, чтобы вслед за этим надолго впасть в агрессивное молчание. Она уже сама управляется со своими ночными кошмарами, и уже давно Паула не видела свою дочь голой. Даже тогда, когда Лени однажды утром спросила, не бывает ли в тринадцать лет обвислая грудь. А то, дескать, она посмотрела на свои грудки и обнаружила, что у них именно такая форма. И изобразила в воздухе правой ладонью смешно преувеличенную форму, прижав левый локоть к туловищу. И не успела Паула придумать что-нибудь и ответить, как Лени объявила, что все худшее ей досталось от матери: веснушки, светлая кожа, рыжие волосы, костлявые коленки, близорукость и тупость в таких предметах, как физика и химия.

Наследственность – дело случая, а не чье-то решение, заметила Паула и хотела погладить дочь по голове. Но Лени отдернулась и выбежала вон, хлопнув дверью. Вскоре, однако, вернулась и бросилась в объятия Паулы, чтобы, как видно, подзарядиться для следующей ступени отчуждения.

* * *

Дождь шел по-прежнему. Паула выжала апельсины и вспенила молоко для кофе. На столе стоял букет тюльпанов.

А всего год тому назад она бы в такое утро испытывала панику перед длительностью предстоящего дня. Она бы принялась за уборку или за стирку, пошла бы на пробежку или в кино, позвонила бы Юдит, чтобы напроситься на поездку в конюшню, к ее лошади. Ей было все равно, что делать, лишь бы было что делать. Иначе являлись демоны и принимались ее терзать.

* * *

После расставания с Людгером она часто спрашивала себя: когда же начался конец? Когда все вышло из-под контроля?

Смерть Йоханны послужила решительным переломом. Но со временем Паула относила дату своего поражения на другие, все более ранние события, пока не стало уже дальше некуда.

А началось все с одного праздника.

Паула и Юдит очутились там случайно; дело было в южном пригороде, там открывался магазин биопродуктов. А подруги были на озере, лежали нагишом под солнцем, смазывали друг друга кремом, ели мороженое и приглядывали друг за другом, как бы не сгореть. Довольные собой и своим видом, они поехали на велосипедах мимо необустроенного парка, через пойменный лес обратно в город, над которым все еще висела липкая жара.

Еще издали они заметили разноцветные воздушные шары, бадью с цветами и людей, собравшихся у магазина. Подругам хотелось выпить чего-нибудь прохладительного, и они остановились.

Людгер стоял недалеко от двери, когда они вошли в магазин. Паула сразу его увидела. Потом он скажет, что и сам заметил ее боковым зрением и после этого уже не спускал с нее глаз. Паула была в зеленом платье без бретелек цвета мха и в шляпе от солнца; из-под шляпы выбивались рыжие кудри.

Снаружи припекало солнце, на улице автомобильные выхлопы смешивались с ароматом цветущей липы, и эту ядовито-сладкую смесь задувало внутрь магазина малейшими порывами ветерка. Людгер был в льняной рубашке. Голубоглазый блондин. Никакой не завоеватель.

Вскоре после этого они покинули праздник. Вели свои велосипеды рядом и болтали.

Людгер то и дело смотрел на нее, но ее взгляда не выдерживал. Когда ему нужно было сказать что-то продолжительное, он останавливался.

Как и Паула, он предпочитал тенистую сторону улицы.

На берегу реки он бегло коснулся ее руки.

На парковой скамье в вечернем свете она его поцеловала.

* * *

В первые недели они виделись каждый день.

Встречи начинались под дубом в парке Клары Цеткин. Паула, всегда приходя раньше, видела, как он на своем гоночном велосипеде появлялся на дорожке из-за поворота, и махала ему издали. Каждое свидание начиналось с легкого смущения; правда, оно проходило после первого поцелуя.

От этого дуба они предпринимали свои прогулки по парку и приграничным кварталам города. Пауле нравилось, как он склонял голову набок и улыбался, глядя на нее. Его низкий голос и спокойная речь ей тоже нравились. Его потребность в движении действовала на нее заразительно, его знания по экологичному строительству, автаркичной жизни, флоре и фауне впечатляли ее.

* * *

Людгер часто приходил к ней в книжный магазин.

Иногда она видела, как сперва появлялась его голова, когда он поднимался на эскалаторе в отдел беллетристики. Иногда он заставал ее врасплох, когда она сортировала книги или составляла заказ. Тогда он сдержанно касался ее кисти или локтя, и она оборачивалась к нему, чувствуя тайную радость оттого, что ее коллеги видят, как он хорош собой.

Общие ночи они проводили у него. Только однажды он ночевал у нее в квартире, которую она тогда снимала на двоих с Юдит. В тот вечер они сидели втроем, с пиццей и красным вином. От любого предмета разговора Людгер перекидывал мостик к своей профессиональной области – экологическим следам, которые оставляет после себя человек, и заботе о том, чтобы их было как можно меньше. Он то и дело перебивал Юдит – углубиться в тему, исправить неточное высказывание.

Паула видела, как нервно подергивалась ступня подруги, а губы ее напряженно сжимались, и уже знала, что за этим последует.

На другой день Юдит вошла к Пауле в комнату со стопкой своих медицинских учебников и заявила, что перед выпускными экзаменами нуждается в покое, поэтому пусть Людгер больше не приходит сюда.

* * *

Ночью они лежали, тесно прижавшись друг к другу.

Их ладони или ступни то и дело соприкасались. Паула гладила его спину, а сама при этом считала удары колокола церковной башни напротив, и если до утра оставалось еще достаточно долго – она умещала свою ладонь у него между ног.

Она не придавала значения тому, как проходили их ночи, и тому, что Людгер обо всем, что они делали в эти часы, говорил это. Это тебе нравится? А это ты хочешь? Она также не удивилась, что он отпрянул, когда она впервые принялась обследовать языком неназываемые места его тела. Но в конце концов допустил это. Тихо лежал, скрестив локти поверх лица.

А потом уже и не закрывался.

Людгер рассказал о гибели своих родителей. Когда он говорил о том, что их смяло грузовиком в хвосте пробки, голос у него стал деревянный. Они тогда ехали к нему в гости. За несколько дней перед тем он получил свой диплом по архитектуре.

Паула целовала его плечи и шею, а он положил голову ей на грудь.

* * *

Через несколько месяцев после их знакомства Людгер предложил ей зайти к нему в архитектурное бюро. По голосу чувствовалось его волнение, но он не хотел выдавать причину. Когда Паула появилась в бюро «Бринкман & Крон», братья Бринкман синхронно повернулись к ней на своих вертящихся стульях – они улыбались. Людгер опустил голову, взял Паулу за руку и увлек за собой в переговорную комнату.

На столе лежал план квартиры – это был лофт с потолком высотой четыре метра и жилой площадью в триста квадратных метров. На одном дыхании он объяснил ей, в каких местах нужен подиум, чтобы структурировать пространство, и где будет лестница на открытую галерею; рассказал, почему жилище функционирует и без отдельных комнат, и даже без разделительных стенок. Увлеченный собственным воодушевлением, он наконец мимоходом обронил:

– Здесь мы будем жить.

Паула ничего не сказала. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы понять.

Она вспомнила, что он не раз говорил о церкви напротив его дома: мол, она угнетает его. Людгер не хотел, чтобы эта церковь каждый день напоминала ему, какие строения люди Христа, как он их называл, возвели своему Богу из благоговейного ужаса.

– Что ты на это скажешь? – спросил он. – Ты рада?

* * *

На следующий день они поехали на велосипедах осмотреть сам лофт. Встретились все под тем же дубом в парке. Уже в шапках, шарфах и перчатках, они направились в один из тех кварталов, куда сама Паула ни за что бы не свернула, но Людгер предсказал ей скорое развитие этого района. Лофт располагался на улице с булыжной мостовой, окаймленной деревьями, из окон открывался вид на канал, а здание походило на вокзал. Поблизости не было не только церкви, но и почти ничего другого. Внутри неоштукатуренных стен было холодно, и ее первым импульсом было уйти отсюда как можно скорее.

Людгер разложил на полу план помещения. Он обошел весь зал, проверил кирпичную кладку и окна и начал описывать будущие преобразования. Паула уже видела кухонный блок на деревянном подиуме, уже чувствовала дощатый пол у себя под ногами, поднялась по лестнице в спальное пространство и с галереи, опершись на перила, оглядела все помещение.

* * *

Прощание с Юдит далось ей тяжело.

Целых пять лет они прожили вместе. У нее не было человека ближе Юдит. Их матери в детстве катали их рядом в одинаковых колясках, они ходили в одни и те же ясли, в один и тот же детский сад и в одну и ту же школу. Они вместе прошли обряд конфирмации, и даже месячные начались у них в один и тот же месяц одного и того же года, и обе они покинули свой Наумбург в восемнадцать лет. Юдит уехала в Лейпциг изучать медицину, а Паула отправилась в Регенсбург постигать премудрости книжной торговли.

Во время переезда Юдит то и дело путалась у Паулы под ногами, ничем не помогая. Все ее восторги по поводу новой квартиры она выслушивала молча и простилась с подругой еще до того, как была вынесена последняя коробка.

* * *

В первые месяцы совместной жизни у Людгера была одна тема – проект санирования в центре города. Речь шла о жилом доме семнадцатого века. Несмотря на все предпринимаемые меры, дом то и дело снова отсыревал и подвергался заражению плесенью. У архитектора, которому этот проект был поручен изначально, отняли заказ. Новый пересчет стоимости санации в несколько раз превосходил исходно установленную верхнюю границу, и Людгер воспользовался этим шансом. Он написал предложение, которое никто не смог бы перебить. Оно было настолько дешевым, что вызывало недоверие, а решение проблемы звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Изобретатель метода, реставратор Хеннинг Гросешмидт, успешно применял во многих замках и музеях термостатирование по принципу распределения обогрева. Людгер был его учеником. Он много раз посещал семинары Гросешмидта.

Вместо обычных обогревателей в наружные стены под штукатурку закладывались обогревательные трубки, и благодаря равномерной подаче тепла на всех уровнях с проблемой отсыревания и плесенью было покончено. Климат внутри помещения улучшался, качество воздуха повышалось, расход энергии, равно как и расходы на обслуживание, были небольшими.

Даже за ужином он раскладывал чертежи и объяснял Пауле, насколько глубоко под штукатурку нужно закладывать трубки, из какого материала их делать, в каких зданиях этот метод уже был успешно использован. Само слово термостатирование звучало в его устах почти благоговейно, и ни разу он не обсуждал с таким же воодушевлением детали предстоящей свадьбы.

От венчания Людгер отказался, и Паула смирилась с этим. Ей казалось правильным добиваться единодушия согласием, а не возражениями. С ее стороны на свадьбе присутствовало большинство гостей. Людгер пригласил братьев Бринкман с женами и ту команду, что уже участвовала в переезде. Из его родственников не было никого. Его контакты ограничивались коллегами, заказчиками и мастеровыми.

Планирование меню взяла на себя Паула – как и заказ напитков, оформление приглашений и декорирование квартиры. Только в выборе музыки Людгер тоже высказал свои пожелания.

Над этим они просидели половину ночи. Людгер прослушивал джазовые записи, выбирая лучшие пьесы, при этом курил, иногда тихонько подпевал, а когда Паула после второго бокала вина спонтанно принялась танцевать, он смотрел на нее. Делал он это со своим типичным смущением, которое Паула уже хорошо знала.

Вобрав голову в плечи, он сидел, поднеся ко рту бутылку пива, и непрерывно следил за ней взглядом.

Когда Паула упала к нему на колени, он отставил пиво в сторону, обнял ее за талию и поцеловал. Но сразу после этого отстранил ее от себя и встал. Тело его вытянулось в струнку, он окинул взглядом все помещение и с воодушевлением объявил, что и в этой квартире термостатирование было лучшим решением.

Не тот человек, какого хотелось бы иметь около себя.

Паула надеялась, что время зарастит это расхождение мечты с действительностью.

* * *

На ней все еще ночная рубашка, когда она после завтрака выходит на балкон и смотрит вниз, в сад. Это уже пятая квартира Паулы в этом городе; наконец-то она чувствует себя «в своей тарелке».

В этом общедомовом саду, отделенном от соседних участков высокой каменной стеной, цветут крокусы и подснежники. Внизу, под Паулой и Лени, живет семья с двумя маленькими детьми, а в высоком первом этаже – пожилая супружеская пара. Между соседями установилось в основном мирное сосуществование. Только сад иногда приводит к небольшим разборкам. Желание пожилой пары, чтобы во всем был порядок, сталкивается с бесплановым спонтанным высаживанием растений членами семейства из среднего этажа. К тому же из этих посадок мало что приживается. Но в целом все считаются друг с другом и раз в году устраивают в саду летний праздник.

Паула медленно прохаживается по балкону из одного конца в другой – балкон растянут на три комнаты, и из каждой есть выход на него. Дождь постепенно утихает, а от Венцеля все еще нет ответа. Может быть, он у себя в мастерской – работает; может, еще не прочитал ее сообщение, а может, он уже на пути к ней. В том, что он придет, она не сомневается.

Она скользит ладонями по деревянным перилам балкона, потом обращает внимание на движения своих рук, ладоней, а следом за этим замечает также свое дыхание и осознает тот факт, что ей нужно специально напрягаться, чтобы ощутить собственное тело. Оно не дает о себе знать ни болями, ни обездвиженностью, ни чрезмерной слабостью. А ведь она давно перестала рассматривать эту естественность как необходимую, само собой разумеющуюся.

Во времена их брака с Людгером ее взгляд был устремлен в неопределенное будущее, а после смерти Йоханны – в обостренное прошлое. А в настоящем она услышала звонок домофона и побежала открывать дверь.

Венцель принес цветы, которые сам нарвал по дороге через Розенталь, потом они расставят их в маленьких вазах по всей квартире Паулы.

Свои редеющие волосы он коротко стрижет. Венцель первый мужчина, который не пытается придать им форму. Первый, кто иногда заботится только об ее удовольствии. Первый, кого она не представляет своим родителям.

Она берет его за руку и ведет в спальню.

Пока он медленно раздевает ее, велит ей лечь на живот и кончиками пальцев твердо проглаживает ее от затылка до бедер и раздвигает их, она чувствует, что уже не может сдержать воспоминания, которые давно замкнула в себе. И тогда рассказывает ему о мужчинах. О том, как далеко она зашла, какие вещи позволяла им, лишь бы ощутить боль другого рода. Боль, которая перевешивала бы ту скорбь, что терзала ее, как демон, отпущенный на волю. Заливаясь слезами, она рассказывала о том, чего стыдилась и что нравилось ей, несмотря на этот стыд, и о том, как подчиненность и унижение позволяли ей на несколько часов забыть о смерти ее ребенка. И когда она умолкла, он целовал ее, следуя губами по пути, проделанному кончиками пальцев.

* * *

Утром свадебного дня они проснулись от шума. На ночь окно оставалось открытым, и в него залетела птица. Она панически металась среди ламп и мебели. Она билась в стекла окон и падала на пол, брала новый разгон и снова промахивалась, попадая не в то окно.

Паула вскочила с кровати. Она распахнула все окна. Сердце у нее колотилось. Всякий раз, когда птица билась о стекло, она вздрагивала. Людгер помогал ей. Они сообща гоняли ее по огромному пространству лофта. Но тщетно. Она не находила выхода. Было еще рано, сумерки медленно растворялись в розоватом свете утра. Птица отдыхала на полу, и они решили ждать.

В постели Людгер тесно прижался к ней. Обнял ее и окунал голову в ее волосы. Кончики его пальцев гладили ее живот. Когда по ее телу прошла дрожь, он перестал двигаться и замер. А вскоре снова заснул.

Паула прислушивалась к ударам крыльев и коротким, резким вскрикам птицы, тогда как ее пальцы двигались между ее разведенными ногами. Она осторожно высвободилась из его объятий. И лежала на животе, вжимаясь лицом в подушку.

Позднее ее разбудил звон будильника. Она тотчас встала и осмотрела помещение. Птица исчезла.

* * *

Из свадебного путешествия, которое они провели, странствуя пешком в Вогезах, Паула вернулась приятно утомленная. От горы Сент-Одиль они добирались через Коль-дю-Кройцвег до Кайзерсберга, а потом южнее прошли насквозь природный заповедник, при постоянно меняющейся погоде и – по оценке Паулы – с опасными для жизни подъемами и спусками. Иногда они часами шагали друг за другом без слов, потому что тропы были слишком узкими, а речь отнимала слишком много сил. Потом снова подолгу шли рядом и расписывали себе будущее. На некоторых участках пути они подолгу не встречали ни души. Привалы с перекусом они устраивали на солнечных полянках, в руинах замков и развалинах старых военных крепостей.

Как только они усаживались, Людгер разворачивал карты. Их у него было много в разных масштабах, и он постоянно показывал Пауле точку, в которой они сейчас находились. Пока ели хлеб, сыр и яблоки, он объяснял ей маршрут на следующие часы. Его восхищение точностью карт, на которых были отмечены даже мелкие тропы, не знало границ.

В сельских гостиницах и на турбазах, где они останавливались на ночлег, им приходилось размещаться в многоместных комнатах вместе с другими путешественниками. Только в первую и последнюю ночи их десятидневного похода они брали номер в отеле, с собственной ванной и удобной двуспальной кроватью, и только в эти две ночи они могли заняться любовью. Людгер имел обыкновение после этого свернуться калачиком и умостить голову на груди Паулы. Так он лучше всего засыпал. Если Паула осторожно выворачивалась из-под него, потому что не могла заснуть в таком положении, он придвигался к ней. Даже в глубоком сне придвигался, как только терял контакт с ее телом. Тогда Паула вставала с одного края кровати, чтобы перелечь на другой, пустой край. И тем не менее ей нравилось это физическое подтверждение его любви.

* * *

В первый рабочий день после этого путешествия коллеги встретили Паулу ее новой фамилией: Паула Крон. И когда Марион, работавшая с Паулой в отделе беллетристики, в конце рабочего дня крикнула: «Паула, твой муж пришел!» – она выпрямилась и улыбнулась.

Это было одно из тех мгновений, которые она и впоследствии не перестала ценить.

В джинсах и льняной рубашке, Людгер стоял перед столом с новыми поступлениями и махал ей рукой. Почему это вселяло в нее гордость, она не могла бы объяснить.

* * *

Гормональное помутнение нарастало.

Часто по вечерам Паула оставалась в лофте одна. Если она открывала окно в сторону канала, то оттуда устремлялся гниловатый запах грязной воды, а когда закрывала окно, внутри устанавливалась зловещая тишина. Ее собственный голос отдавал гулом в этом огромном помещении. Здесь не было ни одного изолированного помещения, если не считать кубическую выгородку посередине, где находилась ванная.

Каждый вечер она ждала возвращения Людгера домой. Заказ на термостатирование захватывал его целиком – как никакой другой проект, и он часто возвращался поздно. В часы ожидания она готовила или читала, разговаривала по телефону или стояла у окна, никогда не забывая, что все ее дела есть лишь возможность скоротать время. Напряженность заканчивалась только со звуком его ключа в замочной скважине, и Паула спрашивала себя, действительно ли это была всего лишь пустота в квартире, а не внутри нее.

То и дело в лофт залетали птицы. Не все находили выход. Однажды на полу у обеденного стола очутился голубь со сломанным крылом. Мертвый воробей лежал под окном, через которое и влетел.

Отныне и впредь все окна оставались закрытыми.

* * *

Каждое воскресенье они завтракали в кафе «Телеграф».

Людгер читал газету «Франкфуртер Альгемайне» и «Новую цюрихскую газету», Паула просматривала журналы «Шпигель» и «Цайт».

Они катались по велосипедным дорожкам вдоль рек Заале и Мульде, ходили на выставки, в кино и спорили о том, какой выбрать фильм. Людгер предпочитал документальные фильмы, Пауле были интересны биографии людей искусства. Людгер считал, что Паула по-настоящему не выдержала бы ни одного дня из жизни Георга Тракля, ни одной недели из жизни Камиллы Клодель. Она же упрекала его в том, что он все принимает слишком всерьез, лишен чувства юмора и легкости, а он возражал тем, что именно эта легкость, эта беззаботность как раз и погубит мир.

Они спорили о вещах, которые казались им бесспорными. Когда они ездили на велосипедах, он уезжал далеко вперед. И потом оглядывался, поджидая ее. Он мчался на своем велосипеде на светофор, который как раз переключался на красный, и на другой стороне продолжал ехать вперед, а Паула тем временем стояла в ожидании, когда загорится зеленый. И маршруты тоже задавал он. Из любой точки внутри города он мог проложить лучший маршрут до любой цели. Попытки Паулы возразить терпели поражение при первом же взгляде на карту, которая всегда оказывалась при нем.

Иногда он намеренно оставлял ее позади и ехал своим путем. Она знала, что раздражает его, но знала и то, что примирение состоится в постели.

Когда Людгер сердился, он не сдерживал свою физическую силу. И в постели был более раскованным, чем обычно. Такие моменты давали Пауле надежду. В остальные ночи она лежала без сна, вывернувшись из его объятий, и не знала, куда деваться со своим неутоленным желанием.

* * *

Переезд из лофта был первым решением, которого добилась Паула.

Разумным оно не было. Цены аренды росли, и Людгер оказался на грани кризиса.

Несмотря на успех, он больше не получал заказов на термостатирование. А цель казалась ему такой близкой. Очень скоро компания «Бринкман & Крон» могла бы получить известность как лучшее архитектурное бюро в сегменте экологического домостроения. Он отказывался от других, более выгодных заказов и ссорился с братьями Бринкман.

К этому времени ребенок у нее в животе вырос приблизительно до восьми сантиметров. Он уже мог засунуть в рот большой палец, держать между пальцами пуповину и активно двигаться.

Снимок ультразвукового сканирования лежал между ними на столе. Паула плакала. Она что-то говорила ему и о чем-то его умоляла.

– Перегородки и комнаты? Ни за что! – повторял Людгер и отрицательно мотал при этом головой. Кровать достаточно широка для троих, и лофт идеально подходит для маленького ребенка. Возможны игры любого рода. Можно кататься на велосипеде, прыгать с трамплина, качаться на качелях – чего еще желать?

* * *

Когда Паула встала из-за стола, она вытерла слезы, взяла ультразвуковой снимок и спрятала его в сумочку.

В следующие месяцы она колесила на своей «антилопе» по всему городу. Она созванивалась с маклерами и частными арендодателями, осматривала какие-то квартиры и делала предварительный отбор, который вечером предъявляла Людгеру.

И тогда оказывалось, что эти квартиры находились в тех районах города, которые Людгер даже не рассматривал, – на улицах, лишенных деревьев и потому непригодных для жилья, в таком состоянии санации, которое его не устраивало, с соседями, которые уже по одному только описанию были ему несимпатичны. Он исключал возможность жить дверь в дверь с адвокатами, налоговыми консультантами или маклерами по недвижимости. Он ненавидел их джипы, из которых они смотрели на остальных свысока, пренебрегали правилами преимущественного права проезда и парковались во втором ряду. Ему были отвратительны символы их статуса, их заказы на вырубание деревьев ради новых парковочных мест, их полное неприятие правильного образа жизни.

Когда однажды они стояли на балконе полусанированной четырехкомнатной квартиры, глядя на южный пойменный лес, и Людгер наконец согласился, Паула уже не почувствовала радости. Затхло-сырой запах дикого чеснока вызывал у нее дурноту. Она оперлась о перила балкона и закрыла глаза.

Квартира располагалась в доме на задах. Туда не доносился шум автотранспорта, там не грохотали трамваи, слышались лишь голоса птиц да шорох зеленых крон. До центральной части города было минут десять на велосипеде, до работы им обоим недалеко. Вся лестничная клетка была уставлена велосипедами, и, из какого окна ни глянь, машину не увидишь. Это было прекрасно.

* * *

В день переезда Паула могла лишь присматривать за происходящим и давать указания помощникам. До родов ей оставался срок четыре недели. У нее отекали и болели ноги, опухшим ступням было тесно в обуви. Ее мучила изжога, и она сильно уставала. Больше всего ей хотелось, как улитке, забиться в укрытие своего домика.

Но в конце дня посреди неразберихи коробок, чемоданов и частей разобранной мебели на своем месте стояла лишь кровать. И когда Паула наконец легла, она думала о ночах, проведенных в этой кровати без сна, и о ребенке у себя в животе, пока безымянном.

Ребенок родился на две недели раньше срока и угодил в ту же самую кровать. Домашние роды были идеей Людгера. Она утаила это намерение от Юдит, которая временно уехала в Ганновер на учебную медицинскую практику. Паула знала мнение своей подруги. Она бы сказала: «Средневековье какое-то. С ума посходили».

Свои собственные страхи она успокоила уверенностью, что врач явится через несколько минут, если только понадобится. И коллеги помогли ей укрепиться в решении рожать дома. Кругом ходили слухи о мультирезистентных микробах. Больница была не таким надежным местом, как собственная кровать.

И вот она стоит перед ней на коленях и сморит вверх. Голая лампочка свисает на проводе с потолка. Еще не подключили светильники и не собрали стеллажи. Прошло уже двадцать минут после ее звонка. А ведь она попросила его – правда, без особой надежды: «Возьми такси».

Но, как она и ожидала, Людгер поехал домой на велосипеде. Она услышала его ключ в замочной скважине, его шаги в прихожей и шум его отброшенной сумки – и все, больше ничего. Схватки все смели прочь, ее восприятие сузилось до поясницы и нижней части живота.

В последующие девять часов он часто выходил и снова возвращался. Становился на колени перед ней, ложился рядом, держал ее за руку и вытирал пот у нее со лба.

– Резинку для волос! – кричала она. – Выключи музыку! – приказывала она и: – Закрой окно!

И когда акушерка наконец разрешила ей тужиться, у нее уже не было сил на слова.

Но как быстро, однако, бледнеют детали, как быстро забывается боль. Акушерка положила младенца на живот Паулы, и, когда увидела, что это девочка, она с улыбкой откинулась на подушку. Людгер перерезал пуповину, и вскоре Лени Антония Крон уже присосалась к груди Паулы.

* * *

Три недели Людгер оставался дома.

В эти три недели он, она и Лени не разлучались. Даже во время кормления он лежал рядом с ними. Необходимые отлучки во внешний мир он совершал со всей возможной поспешностью. Они были как силовое поле, которое теряло силу, как только один из них выпадал из замкнутой цепи.

Акушерка в свой последний визит сказала, что редко ей встречалась семья, где все протекало бы так гладко, как у них.

В их последний общий день они встали на рассвете. Паула полежала бы еще: ночью она каждые два часа кормила Лени. Усталость была так велика, что даже дорога до туалета казалась ей слишком долгой.

В парке было пусто. Над полянами стелился утренний туман. Было по-осеннему холодно. Когда они дошли до того дуба, который когда-то был постоянным местом их встреч, Людгер снял с плеч рюкзак, распаковал кирку и лопатку и принялся рыть яму. Кирка попала в корень, отскочила и чуть не задела его по голове. Тогда он поискал другое место.

Лени начала плакать. Тепло укутанная, она лежала в коляске. Ее крик разорвал тишину. Паула принялась катать коляску туда и сюда. Мимо проехал велосипедист. Скоро дорожки начнут наполняться людьми – велосипедистами, бегунами и собачниками. Она медленно отдалилась от Людгера. Делала вид, что не имеет к нему отношения, а просто прогуливается мимо.

Минут через десять Людгер вырыл ямку глубиной сантиметров тридцать. Снова полез в рюкзак. Вынул из пластикового пакета уже подтаявший послед, подержал его немного в ладонях на весу и уложил в ямку. И вытянул руку в сторону Паулы.

Его ладонь была влажной, и Паула заметила сладковатый привкус у себя во рту.

Когда ямка была заполнена землей, Лени все еще кричала. Паула развернула коляску и быстро покатила ее по траве к выходу. Лишь один раз она оглянулась. Большая собака целеустремленно бежала к тому месту, где свежая земля холмиком возвышалась над зеленью газона.

Но не успела собака добежать до места погребения плаценты, как Паула отвернулась.

* * *

В одиночку с ребенком все было по-другому.

Ритм жизни подчинялся потребности грудничка в сне и кормлении. Собственное тело было для Паулы чужим. Грудь принадлежала Лени, конечности отяжелели, волосы секлись, а живот слишком медленно возвращался к прежней форме.

Когда Людгер приходил домой, он не мог наглядеться на дочку. Если Паула носила ее на руках, он без слов сразу забирал ее.

– Папа был на стройплощадке, – говорил он. Или: – Папа получил новый заказ.

И потом рассказывал Лени, почему домá с низкой энергетикой подвержены плесени, какими преимуществами обладают строения из кирпича, как он намерен убедить заказчика в термостатировании и какие травы и растения наиболее пригодны для озеленения крыш с насыпкой земли.

В вечерние часы он благоустраивал квартиру и что-то мастерил. Все, к чему он прикладывал руки, становилось красивым. Самодельный стеллаж с освещением в кладовке, вешалка для одежды в прихожей, сделанная по его эскизам, экстравагантные светильники – все это было совершенным образом несовершенно.

Когда что-то было готово, он звал ее. И она приходила и хвалила его, и его рука тянулась к ее ладони.

Только позже, в кровати, когда Лени лежала между ними и он с упоением смотрел на нее, Паула чувствовала себя неуютно. Нежность в его глазах относилась только к младенцу. Любой маленький звук, произведенный ребенком, приводил его в восторг.

Она стыдилась того, что чувствовала. Однако его прикосновений избегала.

* * *

Теперь при малейшей возможности она встречалась с Юдит, которая уже снова была в Лейпциге и теперь проходила медицинскую специализацию.

Паула любила эти часы. С Юдит она становилась находчивой и остроумной, ироничной, уверенной в себе. Однако чем больше времени она проводила с ней, тем тяжелее ей было приспособиться к тому, что следовало за этим. И тем труднее было скрывать это от подруги.

Она не рассказывала о ночах, когда просыпалась от учащенного сердцебиения. И о тех моментах, когда все казалось ей фальшивым, как неисправленная ошибка. И о том, что Людгер вот уже несколько месяцев не прикасался к ней. До родов ребенок был у нее в животе, а после родов – в ее постели. Мимолетный поцелуй утром, короткое объятие вечером. А в промежутках ничего.

В те недели Людгер часто напоминал, как он счастлив. А Пауле казалось, что цену его счастья выплачивает она. Он как будто жил за ее счет. Чем больше энергии было у него, тем слабее она себя чувствовала. Чем одержимее становились планы, которые он строил, тем бессильнее становилась она.

То было время, когда он отпустил бороду, перестал есть мясо и убивать насекомых. Установил фильтр для воды и купил зерноплющилку. Начал жертвовать изрядную часть своего заработка организациям защиты животных и охраны прав человека. А свои счета перевел в этически приемлемый банк. Обоснование его действий было столь же простым, сколь и правдивым: он был уверен, что все делает правильно.

По вечерам он часто вслух рассуждал о том, как им следует жить. Как сделать те следы, которые они оставляют после себя, еще меньше. Паула сидела с ним за столом, молча выслушивала его, время от времени кивала.

Вместе с тем росла ее тоска по людям и по миру. Про посещение кафе он и слышать ничего не хотел. Обрывки частной жизни других его раздражали, вынужденное участие в чужой жизни он не переносил. Паула видела по напряженному выражению его лица, насколько это его тяготило.

В принципе, она разделяла его взгляды. Поначалу она даже любовалась его моральным суверенитетом и его готовностью отказаться от многого. В отличие от большинства других он твердо придерживался своих убеждений и мирился со всеми неудобными последствиями. Понимала она и его чувствительность. И так же, как он, хотела, чтобы Лени росла в другом мире. И разве их единодушие в этом вопросе не было той самой любовью, о которой говорил Людгер?

Однако все это не имело никакого отношения к ней лично. К ней, Пауле.

* * *

– Паула, – шепчет он, отводя волосы с ее заплаканного лица.

Венцель понимает. Кажется, он понимает все. Он не презирает ее, не осуждает, он даже не наморщил лоб.

Перед тем как остаться с ним на ночь в первый раз, она сходила к врачу. Она была уверена, что чем-нибудь да больна. За год у нее сменилось с полтора десятка партнеров. Если верить данным на портале любовных похождений, все они были женаты. Единственное, что Паула знала о них, – это имя и возраст, а больше ничего. Если они утверждали, что здоровы, ей этого было достаточно.

И мужчины тоже ничего не хотели о ней знать.

К тому моменту, как она получила результаты анализов, она знала Венцеля уже восемь недель. За это время они прослушали симфонию Брамса и концерт Рахманинова для фортепьяно с оркестром, побывали в театре, предприняли несколько долгих прогулок и целовались на лавочке в парке. А раньше за восемь недель она успевала начать отношения, пройти через них и покончить с ними. Венцель же еще ни разу не видел ее без одежды.

Поначалу она боялась, что он сбежит, когда узнает, какая она дефектная. Но он снова и снова пунктуально являлся на условленное место встречи, и страх постепенно отпустил ее.

Стоя перед приемной стойкой у кабинета врача, она тщетно пыталась прочитать результат своего анализа по лицу секретарши. Глаза женщины пробегали по листу бумаги, но лицо не выражало никаких чувств. Зазвонил телефон, она подошла к нему, назначила время, потом снова взглянула на бумагу.

– У вас все в порядке, госпожа Крон, – сказала она, даже не взглянув на нее.

* * *

Паула ехала на велосипеде. В лицо ей дул теплый ветер.

На рынке она купила рыбу, томаты, паприку, огурцы, редиску, зеленый салат, лук и чеснок, свежую зелень. Лимоны и шафран. С полной корзинкой на руле она остановилась у торговца вином, попробовала граубургундер, вайсбургундер и совиньон бланк, ощутила приятное действие алкоголя и покинула лавку с двумя бутылками франконского сильванера.

Дома повязала фартук, поставила баллады Шопена и принялась готовить.

То был день, когда прилетели черные стрижи. Как и каждую весну, они появились внезапно. Зимуют они южнее экватора и прилетают в первые недели мая. С умопомрачительной скоростью они носятся над улицами. Их пронзительные крики звонко прорезают вечер и слышны даже сквозь закрытые окна.

Паула вбежала в гостиную и села на подоконник. Закатное солнце на пару минут отразилось от окон дома напротив. Четко, как вырезанный ножницами, ее теневой полупрофиль обрисовался на занавеске, отделяющей комнату, и его перечеркивали тени промелькнувших стрижей.

В ту ночь все и случилось. Венцель не сделал ничего такого, чего бы Паула еще не знала, и тем не менее в этой любви было что-то другое. Это как сложная музыка – в новых ее прослушиваниях проступают другие, более тонкие звуки, проявляется красота более тихих тонов и даже пауз. И когда она на следующее утро открыла глаза, Венцель все еще был с ней.

* * *

Когда Людгер перестал называть ее по имени, она начала делать вещи, имеющие одну-единственную цель – действовать иначе, чем он считал правильным.

В одно воскресное утро Паула принимала душ целых пятнадцать минут без перерыва.

Однажды вечером, в среду, она у него на глазах выбросила в мусорное ведро надбитое яблоко.

Она покупала платья и обувь, хотя и того, и другого у нее было в избытке. Но свое имя она услышала снова лишь тогда, когда однажды вечером поджарила себе говяжий стейк.

К этому моменту Людгер был вегетарианцем всего несколько недель. Это его решение становилось темой обсуждения каждый вечер – он называл цифры мирового потребления мяса, массового содержания животных, расхода воды и комбикормов. Его память на цифры и факты была впечатляющей, а неотвратимым следствием этого знания был полный отказ от мяса.

Войдя в дом, он крикнул ей из прихожей:

– Привет, милая!

Тем временем Паула взяла со сковороды поджаренный стейк и положила себе на тарелку. Она поперчила его, посолила морской солью и присыпала салатом. Острым ножом отрезала кусочек. Из мяса выступил сок. Внутри оно было сырым. Тоненькая струйка крови проторила себе путь через зеленые листья салата.

Сердце Паулы колотилось у нее в горле. Голода она уже не чувствовала. На какое-то мгновение она поколебалась, уж не выбросить ли мясо в мусорное ведро, но Людгер уже стоял рядом с ней.

– И что ты тут делаешь, милая? – спросил он.

И когда она без слов просто взглянула на него, он только выдохнул:

– Паула! – И больше ничего.

* * *

После того как она купила автомобиль, Людгер почти совсем перестал с ней разговаривать. Это длилось неделями.

Машина была избыточно большая – старая черная «вольво», длиной почти пять метров.

Он обошел ее вокруг как раненый: согбенный, подавленный.

Паула даже не попросила прощения за свой самовольный поступок. Его молчание мучило ее, однако, когда они снова заговорили, она оправдала свои действия тем, что он бы все равно не дал ей своего согласия. Как-то раз она мыла пол в ванной комнате и заявила ему из позиции в наклон, что он ей всего лишь муж, но не господин. Людгер возразил, что она же сама иногда хотела владычества над собой, и, когда она поняла, что он имел в виду, она рассмеялась. По его лицу тоже скользнула улыбка, и этого мгновения она не упустила. Она поцеловала его. Потом она нагнулась над стиральной машиной, и Людгер был еще достаточно неистов, чтобы не отступить.

* * *

Мир продлился недолго.

Воскресным вечером зазвонил дверной звонок. Ворвалась Юдит, сразу же прошла на кухню и без слов выложила на стол фотографии гнедой кобылы кватерхорс с белым пятном на лбу. Несколькими днями раньше она успешно сдала экзамен по специальности «эндокринолог и диабетолог». Лошадь была ее подарком себе самой.

Держа Лени на руках, Людгер уставился на фотографии, а Юдит тем временем воодушевленно расписывала степень подготовки лошади, ее ездовые качества, податливость и понятливость в прыжках. Когда она замолчала, он сказал с нескрываемым отвращением в голосе, что этически сознательный человек не может ни скакать верхом на животных, ни дрессировать их – все это является причиной лишних страданий.

Юдит уперла руки в бока, метнула взгляд на Лени и вызывающе вскинула голову.

– Если ты хочешь избежать лишних страданий, – ответила она, – то не производи на свет детей. Поскольку этот ребенок, как и любой другой человек на свете, обречен на страдания.

После этого она сгребла фотографии, сунула их в сумку и посмотрела на Паулу. В другой бы день Паула, может, и встала бы на сторону своей подруги. В другой бы день она, может, и сказала бы Людгеру, что ему не следует навязывать свое мнение всему миру и осуждать людей, которые живут не так, как он.

* * *

Юдит потом долгое время не приходила к ним.

Она больше не звонила, а на сообщения Паулы отвечала коротко и недружелюбно. На открытие своего кабинета домашнего врача, который достался ей от друга ее матери, она послала Пауле стандартное приглашение, как и всем другим гостям. Ни одного личного словечка, ни одного знака их дружбы продолжительностью в жизнь.

Паула считала, что виноват в этом Людгер.

Она подумывала о расставании.

Но все-таки не расставалась.

* * *

В последующее время они обособлялись от других все больше. На приглашения отвечали отказом, к ним тоже редко кто-то заглядывал. Они снова стали чаще посвящать друг другу свои ночи. И замкнулись в узкий круг любви.

* * *

К началу второй беременности были произнесены все извинения и даны все обещания. Паула призналась, что иногда действовала из протеста, Людгер сознался, что хотел ее проучить. Эти признания были для них подтверждением того, что все объяснилось, и они вновь стали проявлять нежность друг к другу, предполагая, что все проблемы ушли в прошлое и не будут играть роли в будущем.

Возникли сотни фотоснимков. Людгер с Лени в надувной лодке на озере, Паула и Лени сидят среди цветущего дикого лука, Лени и Людгер в зоопарке перед клеткой ленивца, затем все трое лежат на траве у реки Мульде, с венками из маргариток на голове.

Так, как это было, было хорошо.

И так, как это было, было хрупко.

Действительно спокойно она себя чувствовала, только когда Людгер был рядом с ней. Но если он не приходил к условленному времени, она предполагала худшее – падение со строительных лесов, несчастный случай на велосипеде, аневризму аорты.

Но ничего этого не случалось.

* * *

Для внешнего мира они были просто красивой парой.

На информационном родительском собрании в лесном детском саду, в который записали Лени, Паула чувствовала на себе взгляды других родителей. Они сидели на полянке просторным полукругом, и ей казалось, что она выступила из самой себя и разглядывает себя со стороны: уверенная в себе беременная женщина с рыжекудрой девочкой на коленях, рядом с ними задумчивый приятный мужчина, обнявший жену.

В тот вечер они любили друг друга. Несмотря на беременность, Паула выпила полный бокал красного вина, и Людгер, когда лег к ней в кровать, без промедления потянулся к ней. Вожделение вдруг снова вернулось к нему. Он жадно целовал ее, однако его пальцы тщетно искали у нее между бедер теплую влагу, которую он должен был ощутить.

Когда все закончилось, они тесно прижались друг к другу.

* * *

В последующие дни все было хорошо и по-настоящему. Когда Людгер забирал Лени у домашней няни и приходил с ней в книжный магазин, чтобы порадовать Паулу. Когда они ехали через парк, мимо цветущих кустов жасмина, к детской игровой площадке и останавливались у автолавки с мороженым на Саксонском мосту. Когда добирались до своего квартала с домами, сияющими свежей краской, и недавно посаженными липами. Когда Лени по утрам втискивалась между ними и снова засыпала, а снаружи чирикали птицы. Когда они строили планы на ослепительное будущее. Когда Людгер прикладывал ладони к животу Паулы, чтобы ощутить движение младенца.

* * *

Но временами у них возникали сомнения – получит ли этот ребенок когда-нибудь имя? На предложения Людгера Паула неизменно поднимала брови. Фрейя и Руна были среди них еще самыми сносными. В ответ на Зоннхильд она нервно стонала, а на Хедвиг разражалась смехом.

На имени Йоханна они сошлись только через четыре часа после ее рождения. Все это время дитятко называли просто оно. Из клиники домой они вернулись молча. Людгер нес пластиковый пакет с плацентой, Паула несла Йоханну.

* * *

Она сама не знала, почему ей не хватило отваги на еще одни домашние роды. Ведь с первыми родами она справилась без проблем. Может, на это повлияли рассказы Юдит о замерших родах, о пуповине, обмотавшейся вокруг шеи, о нехватке кислорода, ингибировании и смерти? Или она не хотела подчиниться воле Людгера?

Дома он первым делом направился к холодильнику и поместил послед в морозилку. Потом забрал Лени у соседей. Она бросилась к Йоханне, которая спала в переносном автокресле. С восторгом трогала то ручки, то голову, то нос своей крохотной сестры, и Людгеру пришлось унести переноску, чтобы Йоханну никто не будил.

Паула тут же легла в кровать. Ее утомлял один вид Людгера. Когда на парковке у клиники они дошли до машины, он закрепил автокресло-переноску на заднем сиденье, а сам сел впереди на пассажирское место. На его взгляд, не было никаких причин избавить Паулу от вождения машины. Как он сказал, это не его машина, и ему хотелось бы иметь с ней как можно меньше дела.

* * *

И действительно, Людгер водил эту черную «вольво» за все время их брака всего два раза. Первый раз – когда ехал в клинику, где родилась Йоханна, второй раз – на похороны Йоханны.

Это было в июне. Солнце светило во всю свою мощь, над городом кругом реяли флаги Германии, футбольные болельщики праздновали победу в чемпионате мира, а кондиционер у «вольво» отказал. Людгер без слов открыл все окна, теплый летний ветер гладил их по головам и вносил внутрь сладкий аромат цветущих лип. Машина была покрыта медвяной росой, ручки стали липкими, а стекла мутными, но Людгер ничего не сделал против этого. Он ехал, не включив даже стеклоомыватель.

На Южном кладбище летали пчелы и бабочки, и сотни кустов рододендрона окаймляли дорожки и могилы. Их цветы давно увяли, а листья из-за затяжной суши вяло свисали вниз. Это был самый долгий день года. День летнего солнцестояния. Канун пятой годовщины их свадьбы.

Паула остро ощущала каждое дуновение, каждый шорох при колыхании листьев, пролет каждого насекомого. Только людей она не видела и смотрела сквозь них. Людгер держал Лени за руку. Лицо его было замкнуто.

* * *

За два дня до смерти Йоханне сделали прививку.

– Сегодня мы идем к врачу, – сказала Паула, не отрываясь от своих дел. – У Ханни прививка.

Йоханна сидела у Людгера на коленях и шлепала ладошками по его тарелке. Ее радовало, как тарелка брякает. Она заливалась смехом и повизгивала, и ее крепкое маленькое тело так и ходило ходуном. Людгер крепко удерживал ее левой рукой, а правой пытался поднести ко рту чашку кофе, не расплескав его.

Выслушав Паулу, он зажмурил глаза. Паула знала это его выражение лица, которое оставалось только игнорировать. Пока она нарезала фрукты и овощи и намазывала бутерброды – для Лени, в детский сад, Людгер своим спокойным голосом объяснял, что за укрощение или полное исчезновение многих болезней отвечают не прививки, а гигиена и улучшение условий жизни. А когда она забрала у него Йоханну, чтобы одеть ее, он сказал, что слышал о случаях повреждения мозга и инвалидности после прививок.

– Ты хочешь взять на себя визиты к врачу? – раздраженно спросила она. – И будешь оставаться дома, если дети заболеют? Будешь ухаживать за ними, когда они будут кашлять или покроются сыпью?

Быстро, не дожидаясь ответа, Паула привязала Йоханну слингом и вышла из квартиры. Ее цветастое летнее платье длиной по щиколотки развевалось при ходьбе. Снаружи, на улице, она сняла с себя шляпу от солнца и прикрывала ею Йоханну. До кабинета врача они дошли вовремя.

* * *

Потом он утверждал, что протестовал.

А еще позднее был уверен, что его вообще не поставили в известность.

* * *

И в тот день, когда Йоханна умерла, на Пауле было то же летнее платье в крупный цветочек. Квартира вдруг наполнилась людьми. Уполномоченный судебный медик осматривал балкон – место смерти, – чтобы убедиться, что не было совершено преступление. Женщина-психолог сидела рядом с Паулой. Врач неотложки, который констатировал смерть ребенка, сидел напротив нее. Он задавал вопросы о последовательности событий этого дня и предыдущих дней, и Паула отвечала бесцветным голосом. Она хотела все сделать правильно. Если ответить на все вопросы, то дитя, может быть, откроет глаза. Если она сейчас останется сильной, то наваждение, может быть, рассеется.

После прививки Йоханна несколько часов подряд кричала. У нее был жар, она не хотела ни пить, ни есть, и ничто не могло ее успокоить. Только после того, как Паула влила в нее жаропонижающее и болеутоляющее питье, она заснула. Проснувшись, она снова кричала. На второй день температуры не было, но ребенок апатично лежал в своей кроватке. Казалось, девочка спит с открытыми глазами. Она смотрела в потолок без выражения, беззвучно. Она не играла и не улыбалась, она не искала зрительного контакта с Паулой. На руках оставалась вялой и лежала так, как Паула ее положила. Детский врач заверил ее, что все это лишь усталость после перенесенного жара.

На третий день Йоханна умерла.

Паула уложила ее спать на балконе, устроив ей гнездо из одеял и подушек. И дитятко уснуло. Когда спустя два часа она все еще не пошевелилась, Паула, сидевшая рядом в шезлонге с книгой, наклонилась к ней и погладила ее по щеке. Кожа была холодной на ощупь, хотя в воздухе ощущались приятные двадцать пять градусов.

Паула тотчас все поняла.

Она схватила дитя, подняла и прижала к себе. Закричала. Снова положила и принялась дышать ей рот в рот. Побежала к телефону позвонить в неотложку. Звонила Людгеру, стоя на коленях подле Йоханны и дрожа так, что телефон выпал у нее из рук.

* * *

Для скорби не было никакой стратегии.

Она была неуправляемой, невообразимой, безграничной. Для любого другого чувства в ее жизни Паула находила пределы. Но не для этого. Оцепенение первых недель было еще терпимой его частью. Это время, когда понимание состоялось только в голове, но еще не в сердце; когда оно еще не причиняло боли, было абстрактным. Хотя маленькое тело было погребено, кроватка стояла пустой, а игрушечные часы молчали, боль еще не пришла – она оставляла ей время себя подождать. Хотя Паула догадывалась, что она накапливается, нарастает и набирает разбег.

* * *

Людгер жил рядом с ней почти беззвучно.

Он вроде как был, но его как бы и не было. Бо́льшую часть времени он проводил за чтением. Принтер то и дело выплевывал очередные страницы. Книги и разрозненные тексты громоздились вокруг его письменного стола стопками. Людгер сидел посреди всего этого. Он почти не спал, ел мало. Ни одного мгновения он не верил результатам исследования судебного медика. Внезапная детская смерть. Якобы в мозге Йоханны не было найдено никаких изменений, которые указывали бы на связь с прививкой. Якобы это произошло совершенно случайно. Без всяких причин. Без чьей-либо вины. И тем самым бессмысленно.

Но этого не могло быть. Грудной младенец восьми месяцев не умирает беспричинно, безвинно, бессмысленно. И в какой-то момент он наконец прочитал достаточно. Мучительная неизвестность сменилась чистым убеждением. Поиск истины был закончен. Вина объявилась.

Работал он теперь редко, не зарабатывал почти ничего. У него обострилось чутье на все ненужное, бесполезное и аморальное, а готовность к последствиям выросла. Заказы, которые противоречили его требованиям, он больше не принимал. О коллегах он говорил с презрением. Их аргументы его не интересовали. Он не хотел ничего слышать об их детях, женах и материальных потребностях, которые надо было удовлетворять.

Архитектурное бюро «Бринкман & Крон» распалось. Вывеску сменили, фамилия Крон была устранена из всех документов.

* * *

Поначалу Паула искала его близости, приклоняла голову к нему на колени, чтобы найти утешение. Но Людгер не отвечал на ее прикосновения. Он сносил их с окаменелым бесчувствием и старался держаться от нее подальше.

На жизнелюбие Лени ей нечем было ответить. Она стояла перед дочерью безмолвная и беспомощная. Не имела сил откликнуться ни на улыбку своего ребенка, ни на радость в ее глазах.

Когда приходил приступ, боль была нестерпимой. Ее плач иногда переставал быть человеческим и переходил в вой. Звуки, исторгавшиеся из нее, пугали ее саму, а в глазах ее мужа и дочери стоял страх.

Каждое утро она просыпалась в ужасе. Каждое утро она хотела, чтобы это был уже вечер – еще один день долой, принять таблетки от бессонницы и задернуть тяжелый занавес. Не то чтобы ей хотелось умереть, но и жить она не могла. Она хотела забыть, но это было невозможно. И когда Людгер произнес фразу, завершившую их брак, она еще удивлялась, что чернота, окружавшая ее, была не самой черной.

– Йоханна на твоей совести, – сказал он однажды.

Он стоял в дверях кухни, произнес эти слова, повернулся и ушел.

* * *

Они долго лежали рядом не шевелясь.

– Мне повезло, – сказал Венцель, – что я встретил тебя только теперь.

Она взяла его ладонь и положила себе на живот.

* * *

Позднее они оделись и вышли в кухню.

Он чистил овощи, она подала ему нож и помыла мясо, потом промокнула его полотенцем, а он нарезал его на полоски. Она накрыла на стол, пока он жарил мясо и тушил овощи. Они не натыкались друг на друга. Проходя мимо нее, он гладил ее по руке.

Они ели.

Они пили вино и воду.

Они убирали посуду в посудомойку.

Они пили кофе. Они лежали на софе и читали.

Они отложили книги в сторону.

Оставалось еще три часа до возвращения Лени домой.

Быстро освободиться от одежды. Его руки скользят по ее волосам, по ее шее, по спине вниз. Он всегда хочет все увидеть. Он никогда не торопится.

Ее тело тотчас реагирует на прикосновения его ладоней, его губ, языка. Она не боится высказать свои желания.

* * *

Через семнадцать месяцев после смерти Йоханны и лишь через несколько недель после развода Людгер уехал в Копенгаген. Он устроился там у знакомых. Предполагалось, что тайм-аут принесет ему ясность, даст возможность заново сориентироваться. Запланированные шесть недель растянулись на два года.

Он пропустил шестой и седьмой дни рождения Лени, ее падение с дерева, когда она сломала правую руку, ее поступление в школу, ее первые написанные – с ошибками – слова: «Мама я тибя лублу», много выпавших и заново выросших зубов и ее первый галоп на лошади Юдит.

Приблизительно раз в неделю он звонил, чтобы поговорить с Лени. Разговор заканчивался через несколько минут. Казалось, Лени нечего было сказать отцу, кроме да, нет и хорошо. Паула не предпринимала против этого ничего. Пусть он почувствует, как быстро наступает отчуждение и насколько он неважен.

Поначалу помогали ее родители. Раз в две недели они брали Лени к себе в Наумбург на выходные, устраивали экскурсии в зоопарк, совершали короткие поездки в Рудные горы и в Саксонскую Швейцарию. Мать Паулы делала все, что положено, и делала это так же, как в те времена, когда подрастала сама Паула и ее братья. С обязательностью, без жалоб, но и без видимой внутренней заинтересованности. Отец принимал ее с беспомощным дружелюбием.

Все сломалось на Пасху, через два года после смерти Йоханны.

По дороге в Наумбург в окна поезда хлестали порывы ветра с мокрым снегом, а когда они ехали на машине от вокзала к дому родителей, Паула увидела кафедральный собор, плотно окутанный снежной метелью. Подъезжая к дому, отец предупредил ее, чтоб не пугалась: там есть еще и другие гости.

* * *

На ковре в гостиной расположились две девочки с длинными черными косами. Они говорили по-арабски и играли старыми куклами Паулы. Работал телевизор, и перед ним на софе сидели, вытянувшись в струнку и неотрывно глядя на экран, мужчина и закутанная в платок женщина. За обеденным столом сидел подросток. Перед ним лежал раскрытый букварь, и он напряженно пялился в него.

Отец скрылся за переплетом книги в своем глубоком кресле с высокой спинкой.

Мать Паулы и раньше проявляла волонтерскую активность. Каждую свободную минуту она бегала к священнику, пела в церковном хоре и несла христианское утешение в дом престарелых. Пока Паула и ее братья воевали дома, она не упускала возможности позаботиться о благе других.

Паула не имела ничего против присутствия чужих из Ирака и Афганистана. И еда их ей нравилась. Вместо традиционного жарко́го теперь были хумус, запеченные баклажаны, йогуртный соус с чесноком, кускус и фрикадельки из баранины.

Они все вместе сидели за столом. В комнате было жарко натоплено, кафельная печь хорошо грела, а снаружи падал снег.

– Паула! – вдруг сказала мать. – Твоя судьба не уникальна. Эти люди, – при этом она развела руки как для объятия, – пережили куда худшее. Я тебе советую тоже стать волонтером, и ты увидишь, как быстро у тебя все наладится.

Паула посмотрела в лицо афганской женщины и ее девочек, заглянула в глаза афганского подростка, который тут же потупился, и сосредоточила взгляд на мужчине, который делал вид, что не замечает ее.

И она встала – взяла Лени за руку и ушла.

Отец хотел подняться, но взгляд матери пригвоздил его к месту.

* * *

Паула справилась самостоятельно.

Она вставала, чистила зубы, готовила завтрак, красила губы красной помадой, шла на работу и продавала книги. Во второй половине дня она помогала Лени выполнять домашнее задание, отводила ее к подругам и на музыкальные занятия по классу флейты, вечерами читала ей вслух, а вскоре после этого и сама ложилась спать. А утром снова вставала, чистила зубы, готовила завтрак и красила губы красной помадой, шла на работу и продавала книги. Она научилась управлять своими слезами и никогда не позволяла себе плакать при ребенке. Она регулярно приглашала гостей, чтобы в доме кипела жизнь. Она поддерживала в порядке домашнее хозяйство, гладила платья, и растения у нее на балконе росли и благоденствовали.

Вечером она сидела за обеденным столом словно выключенная, тупо глядя на столешницу, на узор ее древесины.

Из друзей остались считанные единицы. Когда в ее окружении заключались браки, зачинались дети, строились дома, она не могла радоваться счастью других. Переносить могла одну только Юдит. Но и та не понимала, что значит потерять ребенка. Никогда не рожденное дитя было не так болезненно, как умершее.

Паула выпала из обычных отношений. Смерть ребенка отдалила ее от всего, что было нормально для большинства. Боль оставалась неразделенной. Эта боль походила на саморастущий пирог, который она ела и ела, а от него не убывало. Всем приходилось приноравливаться к ее горю, быть с ним вровень. Мало кто это выдерживал. Что по сравнению с этим было не поспать две ночи, когда у младенца резались зубки? Ведь он оставался жить. Пожаловаться было некому.

Никто не мог потягаться со смертью. Она в любом случае была больше.

* * *

Паула начала тосковать по Людгеру.

Он достаточно долго пробыл далеко от нее, чтобы она могла увидеть его в другом свете. Его ошибки поблекли, хорошее отчетливо проступило на передний план. Его мальчишеская улыбка, его взгляд искоса снизу, защищенность в его объятиях. Теперь ее никто не защищал. Никто не спрашивал, как прошел ее день. Никто не покупал продукты. Никто не лежал рядом ночью. Некого было любить.

Она смотрела на других с завистью. Под давлением внешних обстоятельств она снова приблизила к себе Людгера. Надежность даже плохого брака все еще оставалась надежностью.

С одной стороны, она лихорадочно хотела, чтобы Людгер звонил Лени, с другой стороны, боялась этих звонков. Если вечером в пятницу звонил телефон, сердце ее колотилось так сильно, что становилось трудно дышать. Одно фальшивое слово с его стороны положило бы конец этой тоске. А ведь эта тоска была самым живым ее чувством за долгое время. Целый день она мысленно обкатывала слова, которые хотела ему сказать. Даже во время работы она все шлифовала формулировки, и даже коллеги обращали ее внимание на то, что покупатели перешептываются, глядя, как она что-то бормочет у стеллажей с книгами.

Она воображала себе, что ее слова способны вернуть его назад. Он попросит прощения. Исправит все, что до сих пор причиняло ей боль. Возьмет назад свои слова о том, что она виновата в смерти их ребенка, и это будет значить, что он их никогда и не говорил. Но как только она слышала его голос, все это переставало действовать.

– Алло, это Людгер, а ты можешь позвать к телефону Лени? – Это были его неизменные слова. И она клала трубку рядом с аппаратом и звала Лени.

* * *

Разговор, положивший конец ее тоске, состоялся однажды воскресным вечером. По воскресеньям Паула предпочитала сидеть дома. Выходила лишь для того, чтобы сводить Лени на игровую площадку. И сидела там вдали от остальных, в больших солнечных очках даже в пасмурные дни, отстраненно глядя на происходящее. Вокруг некоторых детей собирались целые гроздья взрослых; большинство малышей сопровождали оба родителя, и лишь за немногими присматривали по отдельности матери или отцы. Вся мощь этих семейных связей висела в воздухе и давила на нее, и иногда Паула представляла себе, как она расстреливает этих родителей одного за другим.

Вот и в тот день она сидела два часа на скамейке у края детской площадки. Пока Лени тренировала на турнике переворот, Паула читала «Воскресение» Толстого. Вернувшись домой, она разрешила Лени посмотреть сразу четыре серии «Хайди», а сама заперлась в ванной и легла на пол, вытянувшись. Ничто не утомляло ее сильнее, чем необходимость «держать фасад», за которым не было никакой опоры.

Потом она приготовила спагетти «Карбонара» и выпила бокал красного вина. Во время ужина зазвонил телефон.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал Людгер.

Ее звали Филиппа. Он был с ней знаком уже больше года.

* * *

Болезнь показалась ей логическим следствием.

Когда она очнулась в клинике, на тыльной стороне ее ладони был закреплен катетер, а рядом с кроватью стояла капельница, и она еще подумала, что ее состояние связано с воспалением легких.

Она вспомнила: подозрение на воспаление легких высказал ее домашний врач, прослушав ее, после чего попросил безотлагательно заехать к ближайшему рентгенологу. Она пыталась запомнить, что он ей говорил, а сама при этом удивлялась, как трудно ей дается самое простое – застегнуть пуговицы на блузке, надеть вязаный жакет и повязать шарф. Она стояла у приемной стойки, когда медсестра протянула ей направление. Она взяла его и посреди движения замерла. Холодный пот выступил у нее по всему телу, и в следующее мгновение все вокруг потемнело.

Она была одна в палате. Дверь стояла приотворенной, снаружи послышались шаги и шум кровати-каталки. Она попыталась откинуть одеяло, но не смогла. Была слишком слаба. Слишком слаба, чтобы сдвинуть с себя одеяло, слишком слаба, чтобы поднять руку, слишком слаба, чтобы говорить. Несколько минут она тряслась и плакала. Потом дверь открылась, и вошел врач со своей свитой.

* * *

Когда врачебный обход проследовал дальше, она привела в порядок свои мысли.

Лени оставалась у Юдит. С ней все было в порядке.

Все остальное обрело наконец смысл – примечательные изменения последних месяцев, озабоченные взгляды Юдит, которая настаивала на некоторых анализах.

Паула отказалась, и Юдит держалась на дистанции.

В конце концов коллеги заметили, что ее кожа стала темнеть. От нее самой это тоже, конечно, не ускользнуло. Сначала она увидела это по рукам: светлыми оставались только верхние фаланги пальцев. Лицо покрылось коричневыми пятнами. Они расползались от носа на щеки и на лоб.

Но она ничего не предпринимала. О чем бы ни говорили эти симптомы, ей было все равно. И, становясь все более слабой и вялой, она списывала это на скорбь. И когда она уже больше не могла работать, она думала, что это депрессия. И когда одна инфекционная болезнь сменяла другую, она думала, что ее тело отторгает жизнь.

В некотором роде так оно и было.

Аддисонический криз едва не стоил ей жизни. К обмороку у домашнего врача привело быстрое понижение уровня гормонов. Два дня она пролежала в коме. Кора ее надпочечников практически больше не производила кортизол. Любая инфекция при этом была потенциально смертельной. Никогда она не находилась так близко к избавлению.

* * *

Когда Людгер вернулся, смерть Йоханны была уже во много раз старше, чем ее жизнь. Сорок один месяц смерти стоял против восьми месяцев ее жизни. Если бросить их на чаши весов, то смерть подкинула бы жизнь в воздух.

Когда в один чрезвычайно холодный декабрьский день он явился с Филиппой, чтобы забрать Лени, Паула притупленным взглядом посмотрела на дружелюбное круглое лицо чужой женщины, на ее неухоженные светлые волосы, на ее короткое платье ягодного цвета, на ее грубые туристические башмаки и шерстяные колготки, большой, пестрый, самовязаный шарф – и снова перевела взгляд на ее диковинно блаженное лицо с розовыми щеками.

От второго взгляда Паула чуть не задохнулась. Под платьем Филиппы круглился отчетливо видный живот. Она выставила Лени в прихожую, отвернулась, не сказав ни здравствуй, ни прощай, и захлопнула дверь.

* * *

Некоторое время она лежала на кровати и смотрела в окно. Наружный термометр показывал минус одиннадцать градусов Цельсия. По крайней мере этот день ей запомнился, в отличие от всех остальных дней года. Они сливались, неотличимые один от другого, лишь на несколько часов перебиваясь беспокойным сном. Паула тихо исполняла свои обязанности, пока не наступало время, когда можно было лечь спать. Когда Лени была у друзей, Паула впадала в состояние овоща, из которого выходила, только когда близилось возвращение Лени. Целые дни она почти бездвижно проводила на софе, смотрела американские сериалы, давая себя убаюкать бормотанию иноязычной речи, и засыпала. Она то и дело теряла чувство времени и не ощущала потребностей своего тела, но ела и пила достаточно, чтобы оставаться живой.

Так и в этот день велик был соблазн просто остаться лежать. Вялая полудрема ввергала ее в ту область между сном и бодрствованием, в котором она могла забыться, как под легким наркозом.

Она закрыла глаза и стала ждать того избавительного чувства отпускающей боли. Ветер свистел на крыше, бился о фронтон и гнал мимо окон остатки сухих листьев в бесцветное небо.

Но сердце у Паулы билось.

Она быстро встала, натянула ботинки из овчины, надела пальто, повязала на голову платок и спустилась по лестнице.

Ветер дул ледяной, тротуар был гладкий как стекло и скользкий. Осторожно, чтобы не упасть, она шла в сторону продовольственного магазина. Купила молоко и масло, паприку и яйца. С изнуряющей медлительностью собирала сдачу, укладывала продукты в матерчатую сумку под взглядом продавщицы. Она слышала, как нетерпеливо фыркал мужчина позади нее, шаркал ногами, желая продвинуться вперед, хотел, чтобы она поскорее ушла, но она не могла ничего ускорить, руки ее не слушались. Как будто была повреждена связь с мозгом, как будто информация передавалась по кусочкам. Придите в движение, ноги, думала она и была удивлена тем, что они действительно делали это.

И снова ледяной ветер. Она щурила глаза. Вперед, шаг за шагом, медленно, но стабильно. Перед ней была улица с оживленным движением. Машины быстро катились мимо нее бесконечной колонной. Между ними не было промежутка. Она стояла на самом краю тротуара, носки ее ступней даже выступали над бордюром. Свет фар, шорох шин, ветер. Она подняла голову, слегка повернула ее влево и увидела грузовик. Он ехал быстро, ему не успеть затормозить. Всего один шаг, думала она…

Огни, ветер, и потом ребенок того же возраста, что и Лени. Совсем рядом с ней. Девочка наклонилась вперед, посмотрела туда и сюда, и казалось, что она сейчас просто побежит. Паула схватила ее обеими руками. Резко рванула девочку к себе и стиснула ее плечи.

– Нельзя так перебегать через дорогу, ты могла попасть под машину! – прикрикнула она.

Но девочка высвободилась из ее хватки.

– Я и не хотела, – огрызнулась она. – Я только посмотрела.

Грузовик давно проехал, а у Паулы все еще дрожали колени.

Она медленно пошла к пешеходному светофору, мелкими шагами по скользкому тротуару, осторожно, чтобы не упасть.

* * *

Дома она включила радио.

Прослушала новости – в надежде на сообщение, которое было бы хуже, чем ее собственная жизнь. Когда она думала о том, что никогда больше не испытает ни мгновения радости, ей давали утешение далекие жертвы войн или природных катастроф, голода, бедности и болезни. Но в тот день весь мир, казалось, отдыхал в покое.

Ровно в восемнадцать часов в дверь позвонил Людгер и привел Лени. Та сияла.

– Можно мне войти? – спросил он, и Паула бессильно кивнула.

* * *

У них было бы много о чем поговорить, когда они сидели друг против друга по прошествии сорока одного месяца со смерти Йоханны. Но взгляд Паулы был словно приклеен к столу.

Его когда-то сделал Людгер.

Это был большой, красивый, устойчивый стол. «Стол на века, – как он тогда сказал. – За ним будут играть и есть наши дети».

Об этом она думала, сидя напротив Людгера, разглядывала узор древесины и чувствовала на себе его взгляд. И еще думала о том, как ей хотелось когда-то, чтобы этот мужчина использовал ее тело. Как она не хотела ничего решать, ни о чем высказываться, хотела лишь следовать указаниям и ощущать.

Лени была в детском саду, когда Паула открыла дверь мужчине, первому из многих. Они сказали друг другу просто «привет», и она сразу пошла к столу. На ней была белая ночная рубашка, а под ней ничего. Она ничего не хотела говорить. Она не сварила кофе, не предложила ему вина, только отдала себя.

Он прижал ее к столу и прошелся ладонями от ее талии к бедрам. В ладонях ощущалась высокая оценка, в которой Паула давно нуждалась.

Если бы Людгер знал…

Но он ничего этого не знал.

У них нашлось бы много о чем поговорить, когда они наконец после столь долгого времени сидели друг напротив друга. Но единственным, что состоялось в этот день, было то, что Паула подняла взгляд, посмотрела на Людгера и сказала ему, что он может регулярно видеться с Лени, когда захочет. Что он должен только оставить свой номер телефона и адрес, и она будет с ним связываться.

– И это все, что ты можешь мне сказать? – спросил он, и Паула кивнула. И потом снова опустила глаза и еще какое-то время вслушивалась в его молчание.

* * *

Венцель всегда возвращал ее к жизни.

Их первый разговор произошел в лесу. Они стояли на платформе обзорной башни, под ними расстилался город и широкие зеленые зоны, что тянулись во все стороны. А до этого он неделями встречался ей во время ее утренних пробежек. Всегда на одном и том же месте. В какой-то момент он начал коротко вскидывать руку в знак приветствия, когда их пути пересекались; некоторое время спустя он пробормотал «доброе утро», сопровождая это улыбкой, а потом однажды попался ей не навстречу, а попутно и спросил, нельзя ли ему пробежаться рядом с ней.

Взгляд Паулы к тому времени стал резче, она как будто перестроила зрение с дальнего на ближнее. Она стала воспринимать окружающий мир иначе, замечала мелочи, которые раньше – в постоянном ожидании чего-то бо́льшего – упустила бы из виду; она чувствовала при беге структуру дорожки, напряжение отдельных групп мускулов, ритм собственного дыхания и перестала отгораживаться от внешнего мира наушниками. Вот в один из таких моментов обостренного чутья Венцель и вбежал – в прямом смысле слова.

И они побежали вместе. И их ноги касались земли в одно и то же время, в одном и том же ритме. Они говорили о беге, о счастье жить в этом городе, и Венцель оказался знатоком почти всех голосов птиц. Услышав соловья, он придержал ее за локоть, и они остановились. Соловей заливался трелями и раскатами, ни в чем не повторяясь, и Паула не нашла ничего странного в том, что стоит и слушает соловья в лесу с чужим мужчиной.

Позднее, на смотровой башне, она согласилась бегать с ним на следующий день вместе.

Через неделю он пригласил ее к себе на чай.

Его жилье она именно так и представляла себе: дощатые полы, книги, картины, простая, функциональная кухня с хорошими инструментами. Мастерская была просторной, и из множества висевших там фотографий одна сразу бросилась ей в глаза: женщина лет пятидесяти, длинные темные волосы, узкое строгое лицо.

– Это Майя, – сказал Венцель, – моя жена.

* * *

Эти две могилы находились метрах в ста одна от другой.

Сперва они навещали могилу его жены.

Потом шли дальше, мимо рододендронов, по шуршащему гравию.

Цвели пионы, сорняки были выполоты, земля разрыхлена.

Паула не плакала. Лишь стерла пыль с могильного камня, потом выпрямилась и нащупала руку Венцеля.

И потом они ушли.

Читать фрагменты других книг