Глава II
Бизак тарикат Дагестан гетты-ча!
(Теперь тарикат в Дагестан пошёл!)
Много лет Шамиля ловилиРоты храбрые ПуллоИ совсем уж затравили,Да начальство проспало.
Но решил за дело взятьсяФезе – гордый генерал.И приметы азиатцаОгласить он приказал:
«Горец выше всех в ауле,Всех могучей и храбрей,Не страшится он ни пули,Ни штыка, ни батарей.
Тот, кто шашкою своеюКосит наших, как ковыль,Кто из горцев всех сильнее,И гроза его – Шамиль!»
Так по ротам апшеронцевОбъявил их генералИ в награду сто червонцевЗа поимку обещал.
Вот начался штурм аула,Что гнездом был Шамиля.И от пушечного гулаСодрогается земля.
Рекою кровь аварцев льётся,Взят последний их редут,И в палатку полководцаХрабрых пленников ведут.
Все они широкоплечи,Все отвагой велики,Не бежали от картечи,А кидались на штыки.
Но имама нет меж ними…Плохо Фезе метил в цель!Не раззявами такимиБудет пойманным Шамиль.
С той поры, решив упрямоСделать всё, как обещал,Ловит хитрого имамаРаздраженный генерал.
Но из рук уходит дымом,Как и прежде, он – Шамиль,И для всех неуловимыйОстаётся он досель.
А в горах шумит восстаньеС каждым годом всё сильней,Потому что в ДагестанеГнёзда целые Шамилей!
Лихая песнь о Шамиле и ФезеВ былые дни запала в душу мне,И я, борьбой с насильниками грезя,Мечтал помочь истерзанной стране.
Ещё бродя с Дербентским батальономВдоль гребня гор – природных баррикад,Уже я знал по слухам отдалённым,Что горцев вёл к равенству тарикат.
И понимал, что Меккой и МединойЛишь для того клянутся племена,Чтоб стала вновь свободной и единойЯрмо князьков разбившая страна.
Давно огонь народного восстаньяПод пеплом тлел, тревожа весь Кавказ,И, наконец, в голодном ДагестанеМятеж племён начался в грозный час.
Седых теснин и впадин древний узник —Лезгин любил узилище своё.Свои клинки ковал он в нищих кузнях,О грани скал точил он лезвие.
Жестокий бог десницей Тимур-ЛенгаЕго загнал в скалистый каземат,Равно косясь на турка и на френга,Он одичал, оборван и космат.
С терпеньем пчел лепил он, словно ульи,Селенья гор, за сотом – тесный сот;Как крот, он рыл убежище в аулеИ угрожал противникам с высот.
Бедней глухой российской деревеньки,Взбираясь ввысь по лестнице крутойВ аул, пахал и сеял на ступенькеИ в щелях гор размахивал гурдой.
Народ здесь был и пастырем, и зодчим,Судьбою стар, душою вечно юн,Но царь его из дома гнал, как отчим,И разорял, как жадный опекун.
Уже не раз запятнаны коварством,Князья опять царю передались,И говорил народ в краю аварском:«Встать надо льву, коль с барсом спелась рысь!»
В былом, когда к величью и свободеВёл племена восторженный мулла,Его рука ни княжьего угодья,Ни ханских прав затронуть не смогла.
Когда же стал пророком горской волиИмам Шамиль – вождь бедных узденей, —Народам гор, искавшим лучшей доли,Он подарил свободу от князей.
И, чей покой казался бездыханным,Бедняк – лезгин привольнее вздохнулИ, взяв Хунзах, с последним кончив ханом,Служить себе заставил чванных мулл.
А новый вождь, боец и проповедник,В ущелья гор на запад слал гонцов,И молодёжь народностей соседнихНа зов его текла со всех концов.
И как-то раз в глухой аул черкесский,Где третий год в плену влачил я дни,Пришёл старик в турецкой синей фескеИ с ним чужих аулов уздени.
Они народ подняться призывали,(Завидя их, бежал немедля бек),Аулом шли и хрипло распевали,И тот напев запомнил я навек:
«Тучи угрюмы и хмуры,Кровь узденей потекла.Прокляты будьте, гяуры!Ля-илляга-илляла!
Бекам угрюмым не верьте!Ханов бессильна хула.Нет для отважного смерти.Ля-илляга-илляла!
К бедным сойди с минарета!Время ль молиться, мулла?Долгом молитва согрета.Ля-илляга-илляла!
Враг нам наносит обиды,Сакли сжигает дотла.Шашки точите, мюриды!Ля-илляга-илляла!
Славу внемлите имама,Горного славьте орла,Силу умножьте низама.Ля-илляга-илляла!
Бейтесь и чтите аллаха!Смелые ждут вас дела.В бой выступайте без страха!Ля-илляга-илляла!
Родину спасшему – слава!Павшему в битве – хвала!Нет без свободы ислама.Ля-илляга-илляла!»
Старик-аварец в мечети по-арабскиПрочёл призыв вождя магометан.И я ушёл, но не на Запад рабский,А на Восток – в свободный Дагестан.
Пройдя тайком кордоны у Казбека,Я через край пошёл наперерез.Но, топором не тронутый от века,Меня теснил всё яростнее лес.
Семь дней я брёл в унынии глубоком,Страшась порой, что муки не снесу,Но бог помог: я вышел ненарокомНа берега Андийского Койсу.
Глухих теснин базальтовая люлькаЕго хранит, лелея, как дитя;И много дней он вёл меня в Ахульго,Подножья скал отчаянно когтя.
И, наконец, в тумане розоватом,С высот хребта за мглистой пеленойСуровый край, объятый газаватом,В лучах зари возник передо мной.
Страницаиз8
СкороКнижный режим