Глава двадцатая. Жертва Волги-матушки
Ограбленный караван уплыл далее вниз на Астрахань. Уплыл он, впрочем, только с частью своих судорабочих: остальным по примеру царских стрельцов захотелось после честной трудовой жизни изведать раз и разудалое житье-бытье казацкой вольницы, и они также пристали к разницам.
Торопиться казакам было теперь уже незачем: другой богатой добычи пока не предвиделось; а на Волге поднялось сильное волненье, небо кругом обложило тучами, и вдали загрохотал гром: надо было на якоре обождать грозу.
Пристав к берегу, казаки первым делом «подуванили дуван», то есть поделили между собой награбленное добро, а затем предались обычному у них в таких случаях разгулу. Бушевание природных стихий как нельзя более отвечало их собственному буйному настроению.
Не участвовали в общем пиршестве только наши три талычевца: Юрий, Илюша да Кирюшка. Первых двух замкнули в их каморке на атаманском корабле, а последнего патрон его Шмель втолкнул в трюм своего струга, «засыпав» ему перед тем обещанную порцию «горячих».
В сентябре грозы и на юге России значительно реже, чем среди лета. Но, по поговорке «редко, да метко», гроза долго не унималась. Настоящего дождя все еще не было; падали временами только крупные капли. Но молнии беспрестанно разрезали темный полог туч; гром так и перекатывался с одного края неба до другого, а гулкое эхо вторило с нагорного берега реки. Сквозь этот-то неумолчный гул и грохот, сквозь вой и свист ветра в снастях и шумный плеск волн о деревянный корпус «Сокола»-корабля в каморку двух узников-боярчонков долетали нестройные песни подгулявшей вольницы, грубый смех и грубая брань.
– И опять она должна сидеть там с этими гуляками! – заметил со вздохом Юрий.
– Кто? Княжна? – отозвался Илюша. – За атаманским столом сидят все-таки старшины…
– Да чем они лучше простых казаков? Тем, что навыкли больше проливать человеческую кровь?
– Но княжна не хотела ведь давеча бежать с нами? Ей лестно, значит, стать атаманшей.
– Нет, этому я все еще не верю; что-нибудь да не так.
– Так вызнай от нее самой.
– Легко сказать: «Вызнай»! Но как только выдастся случай, спрошу ее, непременно спрошу.
Точно навстречу желанию Юрия, дверца каморки снаружи растворилась, и к заключенным заглянул молодой казак – один из прислужников атамана.
– Пожалуйте-ка оба к атаманскому столу.
Юрий быстро переглянулся с братом: «Вот, дескать, и случай!»
– А княжна еще там? – спросил он казака.
– Полонянка-то? Там. А что?
– Да так… Идем, Илюша.
Пировало казацкое начальство, несмотря на разыгравшуюся непогоду, на палубе, но с подветренной стороны, под защитою рубки. Все были, видимо, уже сильно навеселе, в том числе и сам атаман. Рядом с ним сидела злосчастная Гурдаферид, разодетая, без сомнения по его же требованию, в праздничный наряд, блиставший золотом, серебром и драгоценными каменьями. Перед нею стоял также золотой кубок, отпитый уже наполовину.
– Что, молодчики мои, острожнички, как живете-можете? – насмешливо-ласково приветствовал двух боярчонков Разин. – Все у нас ноне угощаются, так и для вас лишняя чарочка найдется.
– Нам с братом пить не в привычку, – уклонился Юрий.
– Лиха беда начало, – заметил Шмель, наливая каждому из братьев по полной стопке. – Первая колом, вторая соколом, а прочая мелкими пташками.
– Нет, мы пить не станем, – заявил решительно и Илюша.
– Да что вы – мужчины али красные девицы? – не отставал Шмель. – Ноне, вишь, и наша царевна душа-девица добрым винцом не брезгает.
– Ну, будет, не трожь младенцев! – сказал, нахмурясь, атаман и покосился на свою полонянку, которая поникла отуманенной головкой, как обломанный в стебельке цветок. – Пущай покамест так посидят, уму-разуму поучатся. Ты, Осип, не досказал нам еще про твоего Мишку. Что было с ним дальше-то?
– А дальше пошла уж самая потеха. Рос он у меня не по дням, а по часам; ручной медвежонок Мишка стал заправским медведем Михайлой Потапычем, по прозванью Топтыгин. Случилось тут ввечеру, иду я в кружало, а Михайло Потапыч мой опять за мной увязался. Хорошо. Пришли, сел я на лавку, а он-то, глядь, прямехонько к стойке, да к бочонку с вином. Запомнил, знать, разбойник, с прошлого раза, что кабатчик для смеху угостил его тоже из бочонка. Схватил теперича лапами бочонок, опрокинул, да и вышиб втулку. Вино полилось на пол рекой. А ему и любо: давай лакать. Ну, хозяину это, знамо, не гораздо показалося; выскочил из-за стойки, да давай отнимать у него бочонок, пока не все вино еще вытекло. А Топтыгин мой, озлобясь, что не дают ему всласть нализаться, мигом его облапил, подмял под себя, так что ребра хрустнули. Накинулись тут на него хозяйские молодцы, а он лапой одного по зубам – два зуба вышиб; другому рубаху с плеча, да с рубахой и мяса клок. Вижу: шутки плохи; вылил я на проказника целый ушат воды. Выпустил он тут из лап кабатчика, а тот еле уже дышит, и по сей час, я чай, клянет моего Михаилу Потапова сына Топтыгина.
Наградой умелому рассказчику был раскатистый хохот подгулявших товарищей и самого атамана. Не могли удержаться от смеха и оба боярчонка. Одна только Гурдаферид не разделяла общей веселости; выражение ее печальных чернобархатных глаз стало как будто еще печальнее и строже. Заметил это и рассказчик, и был, видимо, задет за живое.
– Да что ты, Несмеяна-царевна, надулась как мышь на крупу? – вскинулся он на нее. – Одно слово: баба!
– Баба бабе розь, – внушительно проговорил Разин, – и про мою княжну никто словечка дурного ронить не моги!
– «Не моги, не моги!» – передразнил его Шмель, наглость которого в хмелю не знала уже удержу. – И сам-то ты, Степан Тимофеич, с нею обабился! Какой же ты, скажи, после этого атаман казацкий?
Шмель не был даже есаулом, а только сотником; продерзость его не могла быть долее терпима. Но прежде чем Разин собрался с ответом, над головами пирующих грянул такой оглушительный удар грома, в глаза им сверкнула такая ослепительная молния, что все разом вздрогнули и зажмурились. В тот же миг через всю реку от берега до берега пронесся бурный вихрь, от которого река разом взволновалась, а соседние струги с треском ударились об атаманский корабль так, что сидевшие за атаманским столом едва усидели на своих местах.
– Вот и наша кормилица Волга-матушка на тебя осерчала, – продолжал неугомонный Шмель. – На пагубу нашу, что ли, крест тебе нами целован? Хочешь ты еще над нами атаманствовать, так распростись-ка со своей басурманкой! А нет, так распростись с атаманством! Верно я говорю, братцы?
Вопрос был поставлен ребром. Ни один из остальных старшин на него не отозвался: никто из них, видно, не решался еще выступить точно так же открыто против своего грозного начальника. Однако никто и не возражал Шмелю, точно все выжидали: как-то теперь атаман поведет себя?
В первый миг глаза его вспыхнули дикою яростью. Он схватился за кинжал, и жизнь забывшегося сотника висела, так сказать, уже на острие этого кинжала. Но благоразумие и сила воли, почти никогда не покидавшие Разина, и на этот раз взяли опять верх.
– За пьяной пирушкой, Осип, сменять атаманов не положено, – проговорил он, глубоко переводя дух. – Не такое это пустяшное дело. Наутро и сам ты, может, еще одумаешься. А у Волги-матушки я и вправду еще в большом долгу. Пора мне с нею рассчитаться!
И, говоря так, он взял за руку сидевшую рядом с ним «басурманку», вывел ее из-за стола и поднялся с нею по ступенькам на возвышенную часть кормы своего «Сокола»-корабля.
– Ах ты, Волга-матушка, река великая! – возгласил он торжественно-грустно. – Много дала ты мне и злата, и серебра, и всякого добра, наделила меня и славою, и честью. А я о сю пору ничем тебя не отдарил. Прими же от меня, Волга-матушка, самое дорогое и милое, что ни есть у меня на свете!
– Прими же от меня, Волга-матушка, самое дорогое и милое, что ни есть у меня на свете!
И, схватив Гурдаферид в охапку, он с размаху бросил ее вниз в бушующие волны.
– Хорошо ли я сделал, товарищи?
– Хорошо, хорошо! – раздалось тут единодушное одобрение старшин. – Давно бы так, батюшка!
Но что это с Юрием? Он подбегает к борту, одним махом его перескакивает и летит также в глубину.
«Он за нею, но одному ему ее не спасти!» – мелькнуло в голове у Илюши, и сам он следует уже примеру Юрия, прыгает через борт.
Плавал Илюша немногим разве хуже своего старшего брата и тотчас выплыл опять на поверхность. Но волнение на реке было необычайно сильное. Мальчика то низвергало в водяную бездну, то выносило снова вверх на пенистом гребне волны. С такого-то гребня при блеске молний он различил в ста шагах от себя вниз по течению голову Юрия, а еще далее шагов на сто что-то цветное – без сомнения, платье Гурдаферид.
Вдруг небеса разрядились полным зарядом громоносных стрел, непроницаемая завеса в вышине разорвалась и полил дождь не дождь, а страшнейший ливень, сплошной водопад. По лицу и темени Илюши хлестало до жестокой боли, и ему ничего не оставалось, как зажмуриться. Его одежда и обувь, пропитавшись водой, тянули его вглубь пудовою тяжестью, а все тело от холодной сентябрьской воды начинало уже коченеть. Приходилось, не раскрывая глаз, наугад работать руками и ногами, чтобы самому только не пойти ключом ко дну.
А силы все слабели, в груди не хватало уже дыханья.
– Юрий! Юрий! – вырвался у бедного мальчика вопль безграничного отчаянья.
Он стал захлебываться… Что было дальше – он уже не помнил; он потерял сознание.
Очнулся он снова уже на берегу, лежа на спине; кто-то усиленно растирал руками его тело. Он открыл глаза и увидел над собою знакомое усатое лицо с повязанным лбом.
– Федька Курмышский!
– Признал ведь, признал! – обрадовался казак.
– Слава тебе, Господи! Пришел опять в себя, – раздался тут еще более знакомый голос, и к Илюше склонилось лицо Юрия. – Каково тебе, Илюша?
– Да ничего… – отвечал он, не без усилия приподнимаясь с земли и разминая оледеневшие члены. – Озяб только шибко…
– Ну, это тебя от мокрой одежи размочалило: на солнышке высохнешь, – ободрил его Федька Курмышский. – Вишь, как оно опять светит, пригревает; совсем по-летнему. Как только ублажили Волгу-матушку, бури как не бывало.
– А что же с княжной? – вспомнилось тут Илюше. – Где она?
Юрий вместо ответа тяжело вздохнул и провел рукой по глазам.
– Где ей быть-то? – отозвался за него казак. – Совсем ведь была еще молода-молодехонька; да уж такое, знать, предопределение ей вышло…
– Утонула?!
– Да как ей было не утонуть? – произнес вполголоса Юрий, у которого духу, видно, не хватало говорить громко о только что погибшей. – Теченьем отнесло ее уже далече вниз, а тут слышу за собой, как ты меня кличешь: «Юрий! Юрий!» Стало быть, тоже тонешь…
– И ты оставил ее для меня, поплыл назад?
– А то как же: ты мне все-таки куда ближе! И точно сама Волга хотела отдать мне тебя в руки: волною кинуло мне тебя навстречу. Обхватил я тебя одной рукой, а другой стал править к берегу. Думал уж, что не доплыву, да на счастье попал на мель. Ну, тут, отдышавшись, взял тебя уже на руки…
– Как малого ребенка? Ах ты, милый мой! А ты, Федя, откуда взялся?
– Да атаман послал меня разыскать вас обоих, бу-де не утонули, – отвечал казак. – Вызвался-то я, сказать правду, сам; долг платежом красен. Да вот маленько опоздал…
– Все равно спасибо тебе, – сказал Юрий. – Но назад-то к атаману твоему мы уже не вернемся: не товарищи мы вам, казакам!
– А что же я доложу атаману?
– Скажи просто, что не отыскал нас. Ну, прощай. Еще раз спасибо за добрую память!
Простодушный донец по-братски облобызался трижды накрест сперва с Юрием, потом и с Илюшей.
– Прощайте, родные вы мои! А жалко мне, ей-ей, расставаться с вами! Куда вы путь-то держите?
– Куда глаза глядят. От судьбы своей ведь не уйдешь.
– Так-то так. Промеж жизни и смерти и блошка не проскочет. Ну, храни вас Бог!