Глава шестнадцатая. В гостях у Разина
Слова Шмеля, что Юрий с «тоски совсем извелся», не выходили из головы у Илюши. А сам-то он уж как стосковался по Юрию! Да одному идти к разницам все же как-то страшно; того и гляди, что тебя тоже задержат. Спросить разве самого Прозоровского: как быть?
Прозоровский, со дня на день все более привязывавшийся к внуку своего покойного приятеля, потрепал его по щеке.
– Эко детство! Эко детство! Дай хоть казакам-то договор с нами подписать.
– Да ведь договор и набело еще не переписан!
– Перебелить недолго. Вот как наш дока-дьяк опять в чувствие придет и твое писанье одобрит, так комар носу уже не подточит.
– Да когда-то он еще очувствуется!
– А к сему у нас все тщания прилагаются: не токмо не дают ему этого проклятого винища, но ежечасно его еще студеной водой окачивают.
Эти две решительные меры, в самом деле, довольно скоро оказали свое испытанное действие. На второе уже утро законник-дьяк появился среди своих подчиненных в приказной избе – появился, правда, еще очень бледный, вялый, с потухшим взором, и когда рука его взялась за перо, то перо в ней заметно дрожало. Тем не менее, голова у него была уже настолько свежа, что он не затруднился сделать в проекте договора требуемые стилистические и формальные поправки, а затем договор мог быть и перебелен начисто «царским» писцом.
Казацкому атаману было послано извещение, что он может пожаловать теперь в приказную избу для подписания договора. Но от Разина был получен ответ, что сам он ожидает господ воевод к себе, на свой «Сокол»-корабль, как было-де уже намедни сговорено с ними.
Потолковали опять меж собой воеводы и в конце концов решили: отправиться к казакам одному только старшему воеводе, ради большого якобы почета, младшему же на всяк случай быть наготове со стрельцами.
Так-то Прозоровский в сопровождении старшего повытчика и Илюши с небольшим почетным конвоем выехал на другой день на взморье, чтобы оттуда завернуть в Болдинское устье Волги, где стояли суда разинцев, а на берегу был раскинут их временный стан. При приближении воеводского баркаса навстречу ему от казацкой флотилии отделился небольшой струг. Но самого Разина на этом струге не было; на носу стоял только есаул, который, подъезжая к воеводскому стругу, замахал шапкой.
– Здорово, князь-воевода! Наш батюшка-атаман на своем «Соколе»-корабле и много рад тебе.
Отличалось атаманское судно от остальных не только своею большею величиною, но и нарядным видом. На палубе была возведена красивая рубка-избушка, наружные стены, оконца и дверцы которой точно так же, как и весь корпус судна, были ярко расписаны красками и золотом. Паруса, хотя и не из персидских тканей, как говорила народная молва, были, однако ж, и не из простой парусины, а из доброкачественного толстого полотна, поражавшего своею белизною. На снастях же и мачтах весело развевались разноцветные шелковые вымпела и флаги.
На палубе, под шелковым же наметом, был накрыт большой стол, уставленный серебряными и золотыми жбанами, кувшинчиками, кубками, чарами и чарками; а посредине стола на огромном серебряном подносе была навалена груда яблок, груш и всевозможных восточных сластей: казацкий атаман, по-видимому, хотел блеснуть перед царским воеводой всем своим богатством, всею своею роскошью.
– А мы ждали твою милость, ждали и ждать уже перестали. По здорову ли?
Такими словами развязно, как доброго знакомого, приветствовал Разин у сходня входящего на его судно почетного гостя. О младшем воеводе он даже не справился, точно того и на свете не было. Получив от Прозоровского обычный ответ: «Жив-здоров Божьей милостью», он представил ему поочередно всех своих старшин, а затем и бывших тут же персианина и персианку, едва вышедших из отроческого возраста.
– Это вот сын и дочь астаранского Менеды-хана: княжич Шабынь-Дебей и княжна Гурдаферид.
– Гурдаферид? Славное имечко! – похвалил старик-воевода, с любопытством ценителя всего прекрасного вглядываясь прищуренными глазами в верхнюю часть лица молоденькой персиянки, неприкрытую чадрой. – И собой-то, кажись, писаная красавица… А ты держишь их все еще в полоне?
– Не в полоне, князь-воевода, ни Боже мой! Они у меня, что и сам ты, в гостях. И ты, сударик, к нам пожаловал? – обернулся тут Разин к Илюше, пронизывая его своим колючим взором. – Ну, что ж, гость тоже будешь. Только с братцем своим тебе нынче, прости, не увидеться.
– А разве его тут нет?
– В город гулять отпросился.
– В город! Так это он, верно, ко мне собрался, а я вот к нему… Этакая досада!
– Как не досадно. Ну, да еще не раз встретитесь. А это, князь, у тебя, я вижу, приказная строка с готовым уже договором? – мотнул Разин головой на повытчика, у которого на поясе болталась эмблема его звания – чернильница, а в руке были бумажный сверток и гусиное перо. – Ну, что ж, служба службой, сперва рукоприкладство учиним, а там запрем уж калачом, запечатаем пряником. Читай, любезный, а мы послушаем.
Читал повытчик монотонно, но четко. Уверившись, что крючкотвором-дьяком в договоре ничего существенного не прибавлено, не убавлено, атаман, а за ним и старшины приложили к договору руку, то есть за безграмотством выставили внизу по три креста; после чего вместе с гостями расселись по местам и принялись, по картинному выражению Разина, «запирать калачом, запечатывать пряником». И для «приказной строки» нашлось местечко у краешка стола.
Пока столующие были заняты столь важным по тогдашним понятиям делом, представлявшим для старика-воеводы и высшую усладу жизни, беседа за столом велась только урывками и касалась исключительно еды. Когда же после разных, преимущественно рыбных, блюд дошла, наконец, очередь и до «заедков» – фруктов и сластей, Прозоровский, взяв себе с серебряного подноса самую крупную грушу, с видом знатока стал разглядывать и самый поднос.
– А важная штука! – восхитился он. – Веницейское, я чай, изделье?
– Веницейское, точно, – подтвердил Разин. – Толк ты, знать, в таких вещах понимаешь. У самого, видно, есть такие ж?
Прозоровский глубоко вздохнул и пожал плечами.
– Подноса-то еще нету… Да и во всей Москве вряд ли подобный найдется.
– А коли так, то в уважение особливой приязни не откажи принять его от меня на добрую память. Как встанем из-за стола, так завернуть поднос князю-воеводе! – приказал Разин стоявшему позади его молодому казаку.
Такая отменная любезность со стороны хозяина требовала, естественно, и от гостя если не ответного подарка, то, по меньшей мере, приятных речей. А потому Прозоровский навел разговор вообще на небывалую щедрость Разина.
– Астраханцы мои, – говорил он, – просто души в тебе не чают. Сказывали мне даже – не знаю, правда ль – будто они к тебе и судиться приходят.
– Приходили многажды, индо надокучили! – отвечал с усмешкой Разин. – Да какие ведь иной раз челобитные у дурней, – смехота, да и только! Вчерась еще вот приходят ко мне с рыболовной ватаги, земно кланяются:
– А мы к тебе, батюшка Степан Тимофеич, насчет мошкары.
– Насчет какой такой, – говорю, – мошкары?
– Да насчет той самой, коей на воде у нас видимо-невидимо. Жены, детки наши плачут: нет им от нее покою, да и все тут. Закляни ты ее, злодейку, сделай уж такую божескую милость!
– А ты что же им на то? – спросил Прозоровский.
– Не закляну я вам ее, – говорю, – без мошкары у вас и рыбы-то не будет.
Рассмеялся воевода, рассмеялися и старшины казацкие, и прислужники. Безучастными остались только трое: сын и дочь Менеды-хана да еще Илюша. Внимание Илюши, впрочем, было отвлечено какой-то шумной возней за рубкой судна. Судя по долетавшим оттуда отрывочным возгласам и топоту ног, там происходила нешуточная борьба.
– Пусти, говорят тебе! – крикнул тут явственно звонкий юношеский голос.
«Да это никак Юрий?»
И Илюша сорвался с места, чтобы убедиться, так ли.
Но в это самое время из-за рубки вылетел уж сам Юрий, а за ним здоровяк-казак. Налетел Юрий на младшего брата так стремительно, что сшиб его с ног, да и сам не удержался уже на ногах. Чтобы с разбегу не спотыкнуться на упавших, догонявшему Юрия казаку ничего не оставалось, как перепрыгнуть через обоих.
Чтобы с разбегу не спотыкнуться на упавших, догонявшему Юрия казаку ничего не оставалось, как перепрыгнуть через обоих
Произошло все это так неожиданно и было так комично, что опять рассмешило всех сидевших за столом; даже сидевшая рядом с Разиным княжна Гурда-ферид в этот раз тихонько захихикала. Только сам Разин нахмурился и сердито покосился на свою молоденькую соседку. Но неприкрытые чадрою прелестные черно-бархатные глазки ее, обыкновенно такие грустные, искрились теперь детскою веселостью – и угрожающие морщины на лбу казацкого атамана разгладились.
– Поди-ка сюда, поди, – с притворною строгостью поманил он к себе пальцем прыгуна-казака. – Как же это ты выпустил молодчика из каморки?
– Виноват, батько… – пробормотал тот. – Вьется, вишь, что вьюн, да такая, поди, силища…
– И с юнцом-то не справился! Ай да казак! Пристыженный атаманом перед всеми старшинами и гостями казак не знал, куда и глядеть.
– Виноват, батько… – повторил он. – Оплошал маленько.
– То-то, что не маленько. Ну, да ради дорогих гостей эта оплошка тебе, так и быть, на счет не поставится. Ступай.
Прощенный поплелся вон с опущенной головой, хорошо, видно, сознавая, что следующая «оплошка» для него не пройдет уже даром.