XI. Последняя капля
Окаменелость и безразличие к настоящему и будущему, появившиеся в характере Натальи Федоровны за полтора года ее несчастного супружества, были результатом тех нравственных потрясений и унижений, которые она испытала одно за другим, не подготовленная к ним, не ожидавшая их, а напротив, лелеявшая, как мы видели, иначе мечты, вдруг забрызганные житейской грязью, строившая иные планы, вдруг разбившиеся вдребезги о камень жизни.
Слез не было, да их и понадобилось бы целое море, нервы не расшатались, а, скорее, закалились под неожиданными ударами судьбы, идея терпения, терпения нечеловеческого, запала в ум молодой женщины, и она отдалась вся преследованию этой идеи, не рассчитав своих сил. Как для туго натянутой струны, сделалось достаточно одного слабого удара смычка, чтобы она лопнула.
Так случилось и с графиней Аракчеевой.
К явным изменам графа своей жене, почти на ее глазах, даже с подругою ее девичества – с чем графиня почти примирилась, присоединились с некоторого времени со стороны Алексея Андреевича сцены ревности и оскорбления ее неосновательными подозрениями.
Самолюбивый до крайности, ревниво оберегавший честь своего, им же возвеличенного имени, граф чрезвычайно боялся малейшего повода для светских сплетен, в которых он мог бы явиться в смешном виде обманутого мужа.
Это хорошо знали и этим искусно пользовались обе его фаворитки, преследовавшие каждая в своих исключительных интересах один и тот же план разлучить его с графиней Натальей Федоровной.
Безответность и терпение молодой женщины выводила их из себя; в особенности негодовала Бахметьева.
«Ишь присосалась, не оторвешь ничем, – рассуждала она сама с собою о Наталье Федоровне, – хоть плюй в глаза, она все будет говорить: „Божья роса“. Но погоди… я тебя доеду…»
И она действительно «доехала», хотя и не одна, но с совершенно неожиданной для нее помощью Минкиной.
Измученный их полупрозрачными намеками, выражаемыми сомнениями в святости и недоступности его жены, граф действительно вообразил, что надо принять тщательные меры к охранению его чести.
Мысль эта, в связи с предстоящим ему отъездом за границу в свите государя, не давала ему покоя. Он предложил жене уехать в Грузино, но, как мы видели, болезнь матери заставила ее вернуться в Петербург.
Граф еще не уехал за границу, но отъезд государя ожидали со дня на день, а Алексей Андреевич должен был сопровождать его.
На третий день после приезда жены граф действительно уехал. Уезжая, он между прочими домашними распоряжениями, отдал приказание своим людям, чтобы графиня отнюдь не выезжала в некоторые дома, в числе которых был дом Небольсиных, но ее даже не предупредили об этом.
Сделано ли это было по забывчивости или же по совету и наущению его фаворитки Минкиной и Бахметьевой, – неизвестно, но это-то и было последней каплей, переполнившей чашу долготерпения молодой графини.
Через несколько дней она приказала подать себе карету.
– К Небольсиным! – отдала она приказание, уже становясь на подножку экипажа.
– Его сиятельство изволили запретить… – почтительно отвечал лакей.
– Что? – удивленно уставилась на него графиня.
Лакей смутился и молчал.
– Что ты сказал? – повторила она.
– Его сиятельство… приказали… туда не возить… кучер знает и… не поедет… – с видимым усилием отвечал слуга, оказавшийся тактичнее графа и понимавший, в какое неловкое положение он ставит ее сиятельство.
Наталья Федоровна побледнела и до крови закусила свою губу.
– Вот как! – протянула она и несколько минут стояла в тяжелом раздумье, не снимая ноги с подножки.
– На Васильевский! – переменила она приказание.
Карета покатила.
Графиня Аракчеева более не возвращалась в дом своего мужа. На нее нашло то мужество отчаяния, которое присуще всем слабым и нервным людям, доведенным до крайности.
Твердо высказала она свое бесповоротное решение Дарье Алексеевне. Неприготовленная к подобной выходке дочери, старушка остолбенела.
Дочь в подробности, шаг за шагом, рассказала ей всю свою жизнь в доме графа.
Что могла сказать ей в утешение ее мать? Она только тихо плакала. Наталья Федоровна не проронила ни одной слезинки. Дарья Алексеевна выразила молчаливое согласие на решение своей дочери, она боялась графа, но не хотела этого высказать.
Вся ее злоба обрушилась на Бахметьеву.
– Запутается, непутевая, в своих собственных сетях, – ворчала она.
Это оказалось почти пророчеством.