V. Роковая встреча
Почти три года промелькнули незаметно.
Внезапная, неожиданная, скромная свадьба Петра Валерьяновича, конечно, поразила москвичей и в особенности москвичек, к числу которых принадлежали рассерженные маменьки и разочарованные дочки.
Толки о позорном, из ряда вон выходящем «messaliance» – как московские матроны называли брак полковника Хвостова с приживалкой своей матери – возбудили много сплетен в обществе, но прошло несколько месяцев, явилась новая московская злоба и «молодых» Хвостовых оставили в покое.
Наряду с этими сплетнями московское общество далеко не отшатнулось от жены Хвостова, так как, по «достоверным московским источникам», фамилия Белоглазовых оказалась хотя и захудалым и бедным, но все же дворянским родом, а таинственное, известное одной Зое Никитишне ее прошлое не набрасывало на нее в глазах москвичей такой тени, из-за которой они могли бы подвергнуть ее остракизму.
Впрочем, ни Петр Валерьянович, ни Зоя Никитишна не были особенно озабочены возникшими об их свадьбе толками и не особенно радовались сыпавшимся к ним приглашениям после сделанных ими официальных послебрачных визитов.
Оба они, по возможности, избегали общества, особенно Зоя Никитишна, что казалось странным после такой долгой затворнической жизни, которую она вела сперва у Погореловой, а затем у Ольги Николаевны.
Муж, сам склонный к домоседству, был доволен такими наклонностями жены, приписывал их свойству ее нелюдимого характера, но заметил, что она всегда необычайно смущалась при представлении ей новых лиц и как-то боязливо на них взглядывала.
О последнем обстоятельстве Петр Валерьянович даже как-то раз сказал ей:
– Точно ты всегда ждешь какой-то неприятной встречи.
– Я… нет… С кем же?.. – как-то растерянно ответила Зоя Никитишна. – Это просто я одичала за эти годы… – поспешила она поправиться.
Он удовлетворился этим объяснением и не заметил ее смущения.
Петр Валерьянович угадал: она действительно каждый день, каждый час ждала встречи, и это отравляло всю ее жизнь, а с замужеством при все же некоторой обязанности хотя изредка появляться в обществе, такая встреча сделалась еще возможнее.
Это отравляло ее семейное счастье, и складка грусти еще чаще стала появляться на ее красивом лице.
Какой же встречи боялась она? С кем? Почему?
Она боялась встречи с людьми, которые знали ее далекое прошлое, которые знали ее не Зоей Никитишной Белоглазовой, а – читатель, вероятно, догадался – Екатериной Петровной Бахметьевой.
Она боялась разоблачения этого прошлого, которое представлялось ей одним сплошным тяжелым кошмаром, и о котором она хотела забыть, хотела страстно, безумно, но… не могла.
Сознание, что такая встреча может случиться, тяжелое предчувствие, что она должна случиться, отравляло, повторяем, каждую минуту ее безотрадного существования в качестве приживалки у Ираиды Степановны и в доме Хвостовой и продолжало отравлять и тогда, когда она в этом последнем доме стала равноправной с Ольгою Николаевною хозяйкой.
С этого времени мучения этого страха встречи даже увеличились, а предчувствие обратилось в какую-то роковую уверенность, что вот-вот сейчас войдет кто-нибудь из тех – петербургских – которые знают ее позор, догадывались о ее преступлениях, которые молчат только потому, что считают ее мертвой, которые даже, вероятно, довольны, что такая худая трава, как она, вырвана из поля.
Она жива – и этого довольно, чтобы они смело бросили в нее камень.
И они будут правы!
За свое прошлое Екатерина Петровна – как теперь мы будем называть ее – не находила себе ни малейшего оправдания.
А настоящее?
Разбившая там, в этом далеком омерзительном прошлом, окончательно две жизни – Хомутовой и Зарудина, буквально убившая свою мать, разве теперь она не разбила жизни любящему и любимому ею человеку – ее мужу. Если все откроется, то брак ее, совершенный под чужим именем, не будет действительным.
Какой позор!
Он не перенесет его! Он, доверившийся ей, не хотевший выслушать уже срывавшегося с ее губ признания, подумавший, что услышит исповедь падшей девушки, прошлое которой он мог исправить всепрощающим чувством любви, он не допускал и не допускает, вероятно, и мысли, что его жена… самозванка, преступница.
И роковое предчувствие ее сбылось.
Встреча с Зарудиным на Кузнецком мосту поразила, как громом, Екатерину Петровну.
Подготовленность к подобной встрече инстинктивным ее ожиданием далеко не умалила совершившегося факта.
Ожидая и опасаясь, она все же надеялась, что это не совершится, что эта чаша пройдет мимо нее.
Но чаша не прошла – факт совершился.
Зарудин в Москве, тот самый Зарудин, который, когда-то давно первый зажег в ее сердце чистое чувство, – этот чудный цветок, заглохший потом так быстро в грязном репейнике жизни. Он может, следовательно, встретиться с нею в обществе, в гостиной… узнать ее… Он уже и узнал ее – она видела это по выражению его пристального взгляда – и тогда… все кончено!
Она вошла в магазин и бессильно опустилась на первый попавшийся стул.
– Madam se trouve mal! – воскликнул француз-хозяин и приказал подать посетительнице стакан воды.
Екатерина Петровна жадно сделала несколько глотков и немного успокоилась.
Она умышленно пробыла в магазине дольше, сделав даже совершенно ненужные покупки и, боязливо озираясь, вышла на улицу и села в сани.
– Пошел домой… Скорей! – приказала она кучеру. Сани помчались.
Подъезжая к дому, кучер несколько попридержал лошадей и, обернувшись к Екатерине Петровне, добродушно заметил:
– Два господина какие-то у магазина видно в вас обознались, спрашивали меня, как зовут мою барыню… Я сказал…
Бахметьева промолчала.
«Узнал, узнал!» – замелькало в ее голове. Она вспомнила пристальный взгляд Николая Павловича и чуть снова не лишилась чувств.
Домой она приехала совершенно больная.
– Что с тобой, ты бледна, как смерть? – заметил Петр Валерианович. – Чего-нибудь испугалась?.. Понесли лошади!
– Нет… Не знаю сама с чего мне в магазине еще сделалось вдруг дурно… И теперь страшно кружится голова и тошнит.
– А-а-а!.. – успокоенный, почти радостно воскликнул он.
Заветною мечтой Петра Валерьяновича было иметь ребенка, но Бог не посылал ему этой радости. Теперь в голове его мелькнула мысль о возможности осуществления этой надежды.
– Ты поди приляг! – с нежной заботливостью посоветовал он.
– Я сама думаю это сделать… Ты не беспокойся… это пройдет… пустяки…
– Я… ничего… я даже рад!..
Он лукаво подмигнул ей.
– Рад!.. А… – догадалась она. – Нет, кажется, не то…
– А может быть!
Она не отвечала и поспешила уйти в свою комнату. Войдя к себе, она заперла дверь и буквально упала на кушетку. Надежда, высказанная ее мужем, ножом вонзилась в ее сердце и окончательно доконала ее.
– Если б он знал причину ее нездоровья?.. И он узнает! Какое горькое разочарование готовит она ему, этому доброму, хорошему, любимому ею человеку…
Она лежала недвижимо, с устремленными в одну точку глазами. Перед ней неслись с поразительною рельефностью страшные картины ее прошлого.
После памятного, вероятно, читателям последнего визита к графине Наталье Федоровне Аракчеевой в доме матери последней на Васильевском острове и после обещания графини Натальи Федоровны оказать содействие браку ее с графом Алексеем Андреевичем, Екатерина Петровна, довольная и радостная, вернулась к себе домой.
Ее судьба, казалось ей, совершенно была обеспечена.
Граф Аракчеев, несомненно, исполнит волю своей оскорбленной жены, исполнит, положим, не по своему желанию, а из боязни придворного скандала, но что ей за дело до того, по воле ли графа или против его воли, она сделается графиней Аракчеевой.
Лишь бы сделаться ею, а там она сумеет поставить себя и в петербургском обществе, и в доме своего мужа!
План, намеченный и наполовину исполненный при содействии ее дорогого кузена Сергея Дмитриевича Талицкого, таким образом, близился к блистательному осуществлению.
Екатерина Петровна вспомнила о Талицком.
«Бедный, погиб и не дождался торжества своей Кати и своего! – мелькнуло в ее голове. – И чего его понесло на эту проклятую войну!»
Она искренно пожалела о нем. В ней шевельнулась чисто животная к нему привязанность, ей недоставало его теперь для полноты благополучия.
В тот же вечер, когда она возвратилась из коричневого домика на шестой линии, горничная Екатерины Петровны доложила ей, что ее спрашивает какая-то старушка из Грузина.
Бахметьева велела впустить ее.
В гостиную, где сидела молодая девушка, с низкими поклонами вошла знакомая нам наперсница Настасьи Федоровны Минкиной – Агафониха.
– Здравствуйте, кралечка моя ненаглядная, здравствуйте, красавица моя писаная! – нараспев начала старуха.
– Что тебе? – уставилась на нее Бахметьева.
– Да вот, барышня моя добрая, приплелась я из Грузина сюда в Питер, да и подумала: дай зайду, поклонюсь ангелу-барышне Екатерине Петровне…
– А ты почему меня знаешь?
– Как мне вас не знать, ведь я из Грузина, около этой змеи подколодной, колдуньи Настасьи проживала… Тоже наслышалась, что в вас наш сиятельный граф души не чает… любит вас превыше всех…
Екатерина Петровна самодовольно улыбнулась.
– Наша-то ведьма со злости рвет и мечет, иссохла вся… да ничего не поделать, видно… Хороша-то, хороша, да супротив вас, красавицы писаной, ничего не стоит… Известно, хамово отродье…
Наглая лесть старухи звучала в ушах Бахметьевой чудной музыкой.
Та продолжала:
– Вот бы вам, королева моя аметистовая, быть графинею, не чета вы настоящей графине Наталье Федоровне – кожа ведь да кости одни, ни подставной – нашей Настасьи… И будете, бриллиантовая, будете, чует мое старушечье сердце, что будете…
Это пророчество хитрой старухи, так совпадавшее с положением дела и с искренним желанием Бахметьевой, окончательно подкупило ее в пользу Агафонихи. Она стала поить ее чаем и оставила у себя пока погостить…
– Благодарствуйте… Отдохну у вас, душой отдохну, уж мне в эту ведьмину берлогу, к Настасье-то, и возвращаться не хочется… – заявила старуха.
– И не возвращайся… – милостиво разрешила Бахметьева.
Если бы она только знала, какие от этого приглашения будут для нее роковые последствия.