IX
Странное чувство овладело Иваном Афанасьичем, когда он вдруг очутился на улице.
– Да что это я словно во сне хожу? – думал он про себя, – с ума я сошел, что ли? Ведь это, наконец, невероятно. Ну, чёрт возьми, разлюбила меня, ну и я ее разлюбил, ну и… Что ж тут необыкновенного?
Петушков нахмурил брови.
– Надобно это кончить, наконец, – сказал он почти вслух, – пойду и объяснюсь решительно, в последний раз, чтоб уж и помину потом не было.
Петушков скорыми шагами отправился в булочную. Племянник работника Луки, маленький мальчишка, друг и наперсник проживавшего на дворе козла, проворно вскочил в калитку, лишь только завидел издали Ивана Афанасьича.
Прасковья Ивановна вышла навстречу Петушкову.
– Племянницы вашей нету дома? – спросил Петушков.
– Никак нет-с.
Петушков внутренно обрадовался отсутствию Василисы.
– Я пришел с вами объясниться, Прасковья Ивановна.
– О чем это, батюшка?
– А вот о чем. Вы понимаете, что после всего… произошедшего… после подобного, так сказать, поступка (Петушков немного смешался)… словом сказать… Но, однако, вы на меня, пожалуйста, не сердитесь.
– Так-с.
– Напротив, войдите в мое положение, Прасковья Ивановна.
– Так-с.
– Вы женщина рассудительная, вы сами поймете, что… что мне уже больше нельзя к вам ходить.
– Так-с, – протяжно повторила Прасковья Ивановна.
– Поверьте, я очень сожалею; признаюсь, мне даже больно, истинно больно…
– Вам лучше знать-с, – спокойно возразила Прасковья Ивановна. – В вашей воле-с. А вот, позвольте, я счетец вам подам-с.
Петушков никак не ожидал такого скорого согласия. Он вообще и не желал «согласия»; он хотел было только напугать Прасковью Ивановну и в особенности Василису. Ему становилось жутко.
– Я знаю, – заговорил он, – Василисе это нисколько не будет неприятно; напротив, я думаю, она будет рада.
Прасковья Ивановна достала счеты и начала стучать костяшками.
– С другой стороны, – продолжал всё более и более взволнованный Петушков, – если б, например, Василиса объяснила мне свое поведение… может быть… я… хотя, конечно… я не знаю, может быть, я бы увидал, что тут собственно нет никакой вины.
– За вами, батюшка, тридцать семь рублей сорок копеек ассигнациею,4 – заговорила Прасковья Ивановна. – Вот, не угодно ли поверить?
Иван Афанасьич не отвечал ни слова.
– Восемнадцать обедов, по семи гривен за каждый: двенадцать рублей шесть гривен.
– Итак, мы расстаемся с вами, Прасковья Ивановна?
– Что ж, батюшка, делать? Такие ли бывают случаи? Двенадцать самоваров, по гривенничку…
– Но скажите хоть вы мне, Прасковья Ивановна, куда это ходила Василиса, и зачем это она…
– А я, батюшка, ее не расспрашивала… Рубль двадцать копеек серебряною монетой.
Иван Афанасьич задумался.
– Квасу и кислых щей, – продолжала Прасковья Ивановна, отделяя костяшки на счетах не указательным, а третьим пальцем, – на полтину серебром. К чаю сахару и булок на полтину серебром. Четыре картуза табаку куплено по вашему приказанию: восемь гривен серебром. Портному Куприяну Аполлонову…
Иван Афанасьич вдруг поднял голову, протянул руку и смешал кости.
– Что ж это вы, батюшка, делаете! – заговорила Прасковья Ивановна. – Али мне не верите?
– Прасковья Ивановна, – возразил Петушков, торопливо улыбаясь, – я раздумал. Я так, знаете, пошутил. Останемся-ка лучше приятелями, по-старому! Что за пустяки! Как можно нам с вами расстаться, скажите пожалуйста?
Прасковья Ивановна опустила голову и не отвечала ему.
– Ну, повздорили – и кончено, – продолжал Иван Афанасьич, похаживая по комнате, потирая руки и как бы снова вступая в прежние права. – Аминь! А вот я лучше трубочку выкурю.
Прасковья Ивановна всё не трогалась с места…
– Я вижу, вы на меня сердитесь, – сказал Петушков. – Я, может быть, вас обидел. Ну, что ж? простите великодушно.
– Какое, батюшка, обидел! Какая тут обида?.. Только уж вы, батюшка, пожалуйста, – прибавила Прасковья Ивановна, кланяясь, – не извольте больше к нам ходить.
– Как?!
– Не след нам, батюшка, с вами знаться, ваше благородие. Уж, пожалуйста, сделайте милость…
Прасковья Ивановна продолжала кланяться.
– Отчего же? – пробормотал изумленный Петушков.
– Да уж так, батюшка. Окажите божескую милость.
– Да нет, Прасковья Ивановна, надобно объясниться…
– Василиса, батюшка, вас просит. Говорит: «Благодарна, очинно благодарна и чувствую»; только уж вперед, ваше благородие, увольте.
Прасковья Ивановна чуть не в ноги поклонилась Петушкову.
– Василиса, вы говорите, меня просит не ходить?
– Именно так, батюшка, ваше благородие. Как вы сегодня изволили пожаловать, да как заговорили, что, дескать, не желаете больше посещать, то есть, нас, я так, батюшка, и обрадовалась, думаю: вот и слава богу, вот как оно ладно пришлось. А то у меня у самой язык бы не повернулся… Окажите милость, батюшка.
Петушков покраснел и побледнел почти в одно мгновенье. Прасковья Ивановна всё продолжала кланяться…
– Очень хорошо, – резко воскликнул Иван Афанасьич. – Прощайте.
Он круто повернулся и надел фуражку.
– А счетец-то, батюшка…
– Пришлите ко мне… Мой человек вам заплатит.
Петушков вышел твердой поступью из булочной и даже не оглянулся.