V
Однажды Петушков (которому, по вышеозначенным причинам, вне дома Прасковьи Ивановны приходилось плохо) сидел в задней, Василисиной, комнате и хлопотал над каким-то доморощенным снадобьем, не то вареньем, не то настойкой. Хозяйки не было дома. Василиса сидела в булочной и попевала песенку.
Постучались в форточку. Василиса встала, подошла к окошку, слегка вскрикнула, засмеялась и начала с кем-то перешёптываться. Вернувшись на место, она вздохнула и принялась петь громче прежнего.
– С кем ты это разговаривала? – спросил ее Петушков.
Василиса продолжала «ломать калину».
– Василиса! слышишь? а, Василиса?
– Что вам?
– С кем ты разговаривала?
– А вам на что?
– Да так.
Петушков вышел из задней комнаты в пестром архалуке, с засученными рукавами и с ливером1 в руках.
– А с хорошим приятелем, – отвечала Василиса.
– С каким хорошим приятелем?
– А с Петром Петровичем.
– С Петром Петровичем?.. С каким Петром Петровичем?
– А он тоже ваш брат. Прозвище такое мудреное.
– Бублицын?
– Ну да, да, Петр Петрович.
– И ты его знаешь?
– Еще бы! – возразила Василиса, качнув головой.
Петушков молча прошелся раз десять по комнате.
– Послушай, Василиса, – сказал он, наконец, – то есть ты как его знаешь?
– Как знаю?.. Знаю… Он барин такой хороший.
– Как, однако ж, хороший? как хороший? как хороший?
Василиса посмотрела на Ивана Афанасьевича.
– Хороший, – проговорила она медленно и с недоумением. – Известно какой.
Петушков закусил губы и начал опять ходить по комнате.
– О чем же ты с ним разговаривала? а?
Василиса улыбнулась и потупилась.
– Говори же, говори, говори, говорят тебе, говори!
– Какой вы сегодня сердитый, – заметила Василиса.
Петушков молчал.
– Ну, нет, Василиса, – начал он, наконец, – нет, я сердиться не буду… Ну, скажи же мне, о чем же вы говорили?
Василиса засмеялась.
– Такой, право, шутник этот Петр Петрович!
– А что?
– Уж такой!
Петушков опять помолчал.
– Василиса, ты ведь любишь меня? – спросил он ее.
– Ну, и вы туда же!
У бедного Петушкова защемило на сердце. Вошла Прасковья Ивановна. Сели обедать. После обеда Прасковья Ивановна отправилась на полати. Сам Иван Афанасьич прилег на печи, повертелся и заснул. Осторожный скрип разбудил его. Иван Афанасьич приподнялся, оперся на локоть, смотрит: дверь отворена. Он вскочил – Василисы нет. Он на двор – и на дворе ее нету; на улицу – глядь туда, сюда: Василисы не видать. Без шапки пробежал он до самого рынка: нет, не видать Василисы. Медленно вернулся он в булочную, взлез на печь, повернулся лицом к стене. Тяжело ему стало. Бублицын… Бублицын… это имя так и звучало у него в ушах.
– Что с тобой, батюшка? – спросила его сонливым голосом Прасковья Ивановна. – Чего охаешь?
– Ничего, матушка, так. Ничего. Давит что-то.
– Грибы, – пролепетала Прасковья Ивановна, – всё грибы. О господи, помилуй нас, грешных!
Час прошел, другой – Василисы всё нет. Петушков двадцать раз порывался встать и двадцать раз с тоской забивался под тулуп… Наконец, однако ж, он слез с печи и хотел было домой пойти и на двор уже вышел, да вернулся. Прасковья Ивановна встала. Работник Лука, черный, как жук, хотя и булочник, заложил хлебы в печь. Петушков опять вышел на крыльцо и задумался. Проживающий на дворе козел подобрался к нему и слегка, дружелюбно толкнул его рогами. Петушков посмотрел на него и, бог знает почему, сказал: «Кысь, кысь». Вдруг низенькая калитка тихо распахнулась и появилась Василиса. Иван Афанасьич отправился к ней прямо навстречу, взял ее за руку и довольно хладнокровно, но решительно сказал ей:
– Ступай за мной.
– Да позвольте, Иван Афанасьич… я…
– Ступай за мной, – повторил он.
Она повиновалась.
Петушков привел ее к себе на квартиру. Онисим, по обыкновению, спал врастяжку. Иван Афанасьич разбудил его, велел зажечь свечку. Василиса подошла к окошку и молча села. Пока Онисим возился с огнем в передней, Петушков неподвижно стоял у другого окна и глядел на улицу. Вошел Онисим, с свечкой в руках, начал было ворчать… Иван Афанасьич быстро обернулся.
– Ступай вон, – сказал он ему.
Онисим остановился посреди комнаты…
– Ступай вон сейчас, – повторил Петушков грозно.
Онисим посмотрел на барина и вышел. Иван Афанасьич закричал ему вслед:
– Вон, совсем вон. Из дому. Придешь через два часа.
Онисим убрался.
Петушков дождался, пока стукнула калитка, и тотчас же подошел к Василисе.
– Где ты была?
Василиса смешалась.
– Где ты была? говорят тебе, – повторил он.
Василиса посмотрела кругом…
– Тебе я говорю… Где ты была?
И Петушков поднял было руку…
– Не бейте меня, Иван Афанасьич, не бейте… – с испугом пролепетала Василиса.
Петушков отвернулся.
– Бить тебя… Нет! я тебя бить не стану. Бить тебя? Извини, извини, голубушка. Бог с тобой. Когда я думал, что ты меня любишь, когда я… когда…
Иван Афанасьич умолк. Он задыхался.
– Слушай, Василиса, – сказал он наконец, – я, ты знаешь, человек добрый; ведь ты знаешь, Василиса, знаешь?
– Знаю, – проговорила она, запинаясь.
– Я никому зла не делаю, никому, никому на свете. И никого не обманываю. Зачем же ты меня обманываешь?
– Да я вас не обманываю, Иван Афанасьич.
– Не обманываешь? Ну, хорошо. Ну, хорошо. Ну, говори же, где ты была?
– Я ходила к Матрене.
– Врешь!
– Ей-богу, к Матрене. Вы спросите у ней, коли мне не верите.
– А Буб… ну, как его… чёрта этого видела?
– Видела.
– Видела? Видела? а! видела?
Петушков побледнел.
– Так ты с ним, поутру-то, у окошка сговаривалась… а? а?
– Они меня просили прийти.
– А ты и пошла… Спасибо, матушка, спасибо, родная! – Петушков поклонился Василисе в пояс.
– Да, Иван Афанасьич, вы, может, думаете…
– Уж ты бы лучше не говорила! Да и я, дурак, хорош. Чего раскричался? Да ты, пожалуй, с кем там хочешь знайся. Мне до тебя дела нет. Вот еще! Я тебя и знать-то не хочу.
Василиса встала.
– Воля ваша, Иван Афанасьич.
– Куда ты идешь?
– Да ведь вы сами…
– Я тебя не прогоняю, – перебил ее Петушков.
– Нет уж, Иван Афанасьич… Что ж уж мне у вас оставаться?..
Петушков дал ей дойти до двери.
– Так ты уходишь, Василиса?
– Вы меня всё обижаете…
– Я тебя обижаю! Бога ты не боишься, Василиса! Когда же я тебя обижал? Ну, нет, нет, скажи, когда?
– Да как же? Вот и теперь чуть меня не побили.
– Василиса, грешно тебе. Право, грешно!
– И еще попрекали, что я, дескать, с тобой знаться не хочу. Я, дескать, барин.
Иван Афанасьич начал молча ломать себе руки. Василиса дошла до середины комнаты.
– Что ж? Бог с вами, Иван Афанасьич. Я сама по себе, а вы сами по себе…
– Полно, Василиса, полно, – перебил ее Петушков. – Ты лучше рассуди, посмотри на меня. Ведь я на себя не похож. Ведь я сам не знаю, что говорю… Хотя бы ты меня пожалела.
– Вы меня всё обижаете, Иван Афанасьич…
– Эх, Василиса! кто прошлое помянет, тому глаз вон. Не правда ли? Ведь ты на меня не сердишься, не правда ли?
– Вы меня всё обижаете, – повторяла Василиса.
– Не буду, душа, не буду. Прости меня, старого человека. Я вперед уже не буду никогда. Ну, простила меня, что ли?
– Бог с вами, Иван Афанасьич.
– Ну, засмейся, засмейся…
Василиса отвернулась.
– Засмеялась, душа, засмеялась! – закричал Петушков и запрыгал на месте, как ребенок…