IX
Остановилась Люда в Москве в каких-то совершенно дешевеньких номерах. Теперь твердо, почти с радостью, решила жить чрезвычайно скромно. В первый день читала газеты, уже спокойнее, – все то же, – бегала по городу, никого не встретила и скучала. Решила завтра позвонить Ласточкину. Помнила, что он обычно возвращается из-за границы в конце июля или начале августа. «Верно уже вернулись… Если к аппарату подойдет герцогиня, повешу трубку, пусть выйдет так, будто никто не звонил».
Она позвонила, с несвойственной ей робостью, в такое время, когда Дмитрий Анатольевич обычно бывал дома. На беду к аппарату подошла именно Татьяна Михайловна. Узнав голос Люды, она совершенно растерялась, тоже хотела было повесить трубку, но и у нее это не вышло, заговорила со своими обычными любезными интонациями; по своему характеру, и как не умела Люда, отвечала радостно и смущенно.
– Митя… Мой муж будет очень огорчен, что вы его не застали… Где вы остановились? – говорила растерянно Татьяна Михайловна. – Я скажу Дмитрию Анатольевичу… Надеюсь скоро вас увидеть…
Ласточкин был изумлен и очень доволен.
– Как же нам теперь быть? Ты ее к нам пригласила? – сказал он жене.
– Не пригласила, но сказала «надеюсь». Сама не знаю, как это вышло!
– Да это и есть приглашение, – победоносно уточнил Дмитрий Анатольевич. – Что ж делать, теперь надо ее звать.
– Тартюф! Сознайся, что ты страшно рад. Вот что, поезжай сначала ты к ней. Разбойника я во всяком случае принимать не хочу. Его ни за что не зови! Может быть, тогда она не примет приглашения, и слава Богу!
Ласточкин поехал к Люде на следующий же день. Убогие номера нашел не без труда. «Бедная! Верно сидит без копейки. Надо тотчас дать ей денег».
Люда чрезвычайно ему обрадовалась.
– Как мило, что вы заехали, Дмитрий Анатольевич!.. Или мне по-прежнему звать вас Митей?
– Да, разумеется! – ответил Ласточкин и, тоже немного против его воли, эти слова оказались похожими даже не на «теплую ноту», а на горячее восклицание. «Изменилась. И глаза стали гораздо грустнее. Счастья особенного незаметно». На кровати что-то зашевелилось, на пол спрыгнула кошка. Дмитрий Анатольевич только теперь заметил, что кровать была узкая, на одного человека. «Где же «разбойник»? Или она приехала из Петербурга одна? Это очень облегчило бы положение. Тогда, пожалуй, и на обед можно пригласить».
– А, знакомая, – сказал он с улыбкой, показывая взглядом на кошку, которая тотчас взобралась на колени к хозяйке.
– Нет, это другая, новая! Неужели вы не заметили, Митя! Представьте, Пусси от меня сбежал!
– Простите, не заметил. Эта очень похожа, хотя теперь вижу, что она темнее.
– Я впрочем думаю, что он не сбежал, а, верно, его, бедненького, раздавил где-нибудь трамвай, он выскочил на улицу, я недоглядела, бий меня бис! Три дня ходила сама не своя, – говорила, оправдываясь, Люда. Ласточкину было странно, что они начали с разговора о кошке.
– Таня тоже очень рада вашему приезду.
– Неужели? Она была со мной очень мила. Как она? Я ведь думала, что вы оба больше и знать меня не хотите. И вы были бы правы. Я действительно виновата перед Рейхелем. Впрочем, виновата не в том, что разошлась с ним, а в том, что сошлась.
Дмитрий Анатольевич закрыл глаза и чуть развел руками.
– Мы вам не судьи, это ваше интимное дело, – сказал он. – Когда же вы к нам придете? Приходите в субботу обедать.
– Даже обедать зовете? Надеюсь, с согласия Татьяны Михайловны? Спасибо вам обоим. Что она? Что Нина? Я знаю, что Нина вышла за Тонышева. Где они?
– Они в Вене. Алексей Алексеевич получил повышение. Верно, пойдет далеко по службе.
– В этом я ни минуты не сомневаюсь, он такой способный человек. И очень привлекательный.
– Они оба очень привлекательны. Нина имеет в венском обществе большой успех. Они даже завели «салон».
– Да, ведь он очень богат.
– Это зависит от того, что называть богатством, – сказал, улыбаясь, Ласточкин. – А каково, Люда, ваше собственное материальное положение? – воспользовавшись случаем, спросил он.
– Очень плохое.
– Ваш… друг не имеет средств? Если вы позволяете об этом говорить?
– Я рассталась с Джамбулом, – ответила Люда. Дмитрий Анатольевич вытаращил глаза.
– Расстались?
– Да, он от меня сбежал. Как Пусси. Я шучу, не сбежал, но мы не сошлись убежденьями. Я не хотела заниматься его нынешними делами. Да и другое было, пятое-десятое. Но мы расстались полюбовно, в очень хороших, даже дружеских отношениях.
С минуту продолжалось молчание. «Пятое-десятое»! – подумал Ласточкин. Он и вообще не очень любил ее развязную манеру речи, но тут развязность показалась ему особенно натянутой и неуместной. «Может, появился еще кто-нибудь? До чего же она, бедная, дойдет?»
– Люда, возьмите у меня денег! Вы меня обидите, если откажетесь, прямо говорю, обидите! – наконец сказал он. О деньгах все-таки говорить было легче.
Она долго отказывалась. У нее показались на глазах слезы. Была тронута, и ей было стыдно: угадывала его мысли, Ласточкин расстроился. Люда уступила.
– От души вас благодарю, Митя. Но я хочу просить вас о другом: найдите мне место. Я хочу работать, пора! Мне все равно, какое. И с меня будет достаточно самого скромного жалованья. Именно место, а не синекуру!
– Я сделаю все возможное и думаю, что это можно легко и быстро устроить. Будьте совершенно спокойны. Это не то, что создать научный институт.
Они говорили довольно долго. Люда опять спросила, что Татьяна Михайловна, и опять, не дожидаясь ответа, перешла на другое. Дмитрий Анатольевич думал о ней все более изумленно. «Что скажет Таня?»
– Какое ужасное событие произошло в Петербурге! – сказал Ласточкин. – Этот взрыв с десятками ни в чем не повинных жертв! Какие времена!
На это Люда ничего не ответила. Дмитрий Анатольевич был совершенно надежный человек, но ей было тяжело говорить о Соколове. Он снился ей вторую ночь. «Он ли взорвался или другие?» – спрашивала она себя.
Татьяна Михайловна также была поражена уходом «разбойника» и не только не обрадовалась (чего Ласточкин все же немного опасался), но огорчилась. – «Тебе, впрочем, верно жаль было бы и Джека-Потрошителя», – весело говорил Дмитрий Анатольевич. – «Ее в самом деле очень жаль, очень!»
Через два дня он нашел для Люды место в одном из кооперативных учреждений, начавших распространяться в России. Жалованье было достаточное для скромной жизни. Приняли ее хорошо. Люда была в восторге и сразу увлеклась работой.
Благополучно сошла и ее встреча с Татьяной Михайловной. Об интимных делах не говорили. Татьяна Михайловна отлично вела разговор, пока его еще нужно было «вести». Дмитрий Анатольевич поглядывал на нее с благодарностью. Кроме Рейхеля, у них не было близких родственников, поэтому не было и обычных споров между мужем и женой: «это твои родные». Люда не была родственницей, все же за нее отвечал Дмитрий Анатольевич.
Разумеется, Ласточкины не предлагали ей жить у них, да она и не согласилась бы. Дмитрий Анатольевич советовал ей переехать в другую гостиницу получше. Она отказалась и от этого, все как будто себя наказывая. Стала бывать у Татьяны Михайловны, впрочем не часто: ссылалась на работу.
Действительно, она проводила на службе весь день. По вечерам читала ученые книги, притом с увеличивавшимся интересом, и все понимала. В газетах только просматривала заголовки, начиная с кавказских телеграмм. В театры не ходила, от приглашений отказывалась. «Я, кроме вас двух, никого не хочу видеть», – объясняла она Ласточкиным. Говорила совершенно искренно. Как с ней нередко бывало в суждении о людях, с ней внезапно произошла перемена. Она теперь не только не говорила колкостей Татьяне Михайловне, не только не называла ее мысленно «герцогиней», но даже ее полюбила. По ее желанию, они стали называть друг друга просто по имени. Чуть было даже не перешли на «ты», но обе подумали, что это было бы пока неудобно. «При Аркадии говорила ей «вы», а стала бы говорить «ты», когда его бросила!.. Но в самом деле я была к ней очень несправедлива. В Москве все единодушно говорят, какие прекрасные люди Таня и Митя, это редко бывает, и все совершенно правы. И Нина тоже очень милая женщина. Тонышев хуже, но и он порядочный человек. И все они гораздо лучше революционеров!» – думала Люда.
Ласточкины радостно отмечали происшедшую в ней перемену.
– Я так рад, что у вас теперь такие хорошие отношения! – говорил жене Дмитрий Анатольевич. – И надо же, чтобы это случилось после ее ухода от Аркаши!
– У нее угрызения совести из-за всей этой истории. Да, каюсь, мне прежде она была несимпатична. Я даже думала, что она ограниченный человек. Она и не читала почти ничего, музыки тоже не любила. Но я совершенно ошиблась! Люда не глупа, и не зла, и способна. Видишь, как она увлечена книгами, в которых я ничего и не поняла бы! И я уверена, что у нее больше никаких похождений не будет. Да собственно эту историю с «разбойником» и нельзя назвать «похождением», беру слово назад.
– Да, у кого таких дел не было? Кроме тебя, конечно. Дай Бог, чтобы она в кого-нибудь влюбилась по-настоящему и вышла замуж.
– А ты заметил, она стала патриоткой. В хорошем смысле. Говорит, что Кавказ, Финляндия мечтают об отделении от России, и верно, другие окраины тоже. Я спросила: «Да разве вы, Люда, этого не хотите?» Она ответила: «И слышать не хочу!»
– Я искренно рад. Я тоже не хочу.
– Но мы ведь и раньше не хотели, а она была революционеркой. Верно, уж очень, бедная, разочаровалась в «разбойнике».
– Должно быть, хорош гусь!.. Я, в частности, так рад тому, что она увлеклась кооперацией. Это действительно прекрасная работа. Молодежь ею не интересуется, потому что в ней нет романтики. А она в сто раз важнее и лучше того, что делает теперь молодежь. Недаром в кооперацию стали уходить люди, разочаровавшиеся в революции, как Люда.
И Люде, и Татьяне Михайловне очень хотелось поговорить о «похождении» по душам, но обе боялись начать этот разговор. Однажды Люда увидела на столике в гостиной «Викторию» и чуть изменилась в лице.
– Вам нравится Гамсун, Таня? Я его обожаю!
– Я нет.
– Почему?
– Уж очень он ненатурален, я этого не люблю.
– Он теперь во всем мире признан гением.
– Да, я знаю. Люди очень щедро раздают этот титул, особенно иностранцам, и легко поддаются в литературе чужому мнению. Тут в книге есть его краткая биография. Он прошел через очень тяжелую школу нищеты, даже голода. После нее, по-моему, трудно стать гениальным писателем: слишком человек озлобляется.
– Однако ведь многие великие писатели были злыми. Я даже где-то слышала анекдот. Какой-то остряк-критик советовал начинающим писателям: «Никогда не говорите о людях ничего дурного. Ни в каком случае и не думайте о людях ничего дурного. И вы увидите, какие отвратительные романы вы будете писать!»
Татьяна Михайловна засмеялась.
– Правда? Но зачем же слушать остряков? А главное, у Гамсуна все так неестественно.
– И «Лабиринт любви» в «Виктории»?
– Я как раз сегодня это читала. Да, и этот «Лабиринт». «Цветы и кровь»! Зачем кровь? Цветов неизмеримо больше, – сказала Татьяна Михайловна, подумав о любви между ней и мужем. – А почему вы о нем спрашиваете?
– Он в моей жизни сыграл большую роль, – ответила Люда. Татьяна Михайловна смотрела на нее вопросительно. «Лабиринт»?.. Теперь расскажет?» – подумала она.
Но Люда ничего не рассказала, хотя ей этого хотелось. Рассказала лишь недели через две. Татьяна Михайловна слушала с недоумением. Хотела сочувствовать, но не могла.
– Не понимаю. Страстная любовь на несколько месяцев, – не удержавшись, сказала она. – Уж если мы заговорили о книгах… Вот вы, Людочка, любите говорить о литературе, а Нина еще больше, она многое даже выписывает. Я не люблю и не умею, но уж если заговорили. Так вот я недавно читала, что знаменитый революционер Дантон ездил в миссию в Бельгию, а тем временем в Париже умерла его жена, которую он обожал. Он вернулся через неделю после ее похорон и был так потрясен, что велел вырыть ее из могилы и обнял ее в последний раз. Просто думать страшно и даже гадко. Но через несколько месяцев он женился на другой! Я такой любви просто не понимаю!
– А я понимаю. Мне нравятся именно такие люди, как Дантон! – сказала Люда. «Верно, Таня считает настоящей только их скучную любовь с Митей!» – подумала она.
