II
Она отправилась в редакцию в указанное ей время. Подходя к дому, с восторгом увидела, что через улицу, оглядываясь по сторонам, бежит Ленин, в пальто с поднятым каракулевым воротником. Они столкнулись у входа. Он еще раз оглянулся и, поспешно войдя в дверь, поздоровался с Людой приветливо, но так, точно видел ее накануне. На этот раз в ее отчестве не ошибся.
– Ильич, сколько лет, сколько зим!.. Я так рада! Мне нужно о многом с вами поговорить. Где и когда можно?
Он, поднимаясь по лестнице, только показал рукой на шею.
– Почтеннейшая, сейчас не могу. Разве после заседания, если у вас что-либо важное?
«Почтеннейшая», – подумала Люда.
– Не знаю, как для вас, Ильич, а для меня очень важное. Разумеется, в партийном отношении. Ведь заседание очень затянется? Где же мне вас ждать?
– А вы пройдите в редакционную, послушаете.
– Вы меня в сотрудницы не звали.
Он взглянул на нее изумленно. «Хороша ты была бы сотрудница!.. Впрочем, и другие не лучше», – подумал он.
– Где же мне было вас искать? Милости просим. Это тут, прямо. Если вас спросят, скажите, что я вас пригласил, – ответил он и, улыбнувшись, исчез за боковой дверью.
Заседание еще не началось. Люда только заглянула в комнату. Там стояло много стульев, ни один не был занят. «Нет, что же сидеть одной?» – Но и в передней стоять одной было неловко. «Вернусь минут через десять, когда соберется народ». Она вышла и увидела, что по лестнице, шагая через две ступеньки, поднимается Джамбул. Обрадовалась ему еще больше, чем Ильичу. Он тоже улыбнулся очень радостно, совсем не так, как Ленин.
– Люда, какими судьбами!
– Вы-то, Джамбул, какими судьбами? Вот и думать не думала, что вы в Петербурге!
– И я не думал, – сказал он, отворяя перед ней дверь. В передней расстегнул шубу и оглянулся. Вешалки не было. Не было и зеркала. «Еще элегантней, чем был прежде!» – подумала Люда. – Как это, дорогая моя, вы здесь очутились?
– Пришла на редакционное совещание. Я ведь сотрудница. Вы тоже?
– Как же, как же. Буду писать баллады и рождественские рассказы. Надеюсь, вы никуда сейчас не убегаете?
– Не убегаю. Я просто в восторге, что встретилась с вами! Всегда мы встречаемся в разных партийных учреждениях. Так было и в Брюсселе. Сколько воды с тех пор утекло!
– Да, немало. Где вы живете?
– В «Пале-Рояле». Я только пять дней тому назад приехала из Москвы.
– С мужем?
– С Рейхелем, но я вам давно говорила, что он не мой муж. А где и с какими гуриями живете вы?
– Так легкомысленно нельзя говорить у социал-демократов. Это «трефное».
– Да я ничего легкомысленного не хотела сказать, это у вас такое воображение. Давайте сядем здесь в углу. Или вы хотите уже идти на заседание?
– Отнюдь не хочу. Верно, там уже собрались вице-Бебели, надо будет вести умные разговоры, а я не умею. Где вы сегодня ужинаете? Хотите, поужинаем вместе?
– С великой радостью. Но Ильич обещал поговорить со мной после заседания.
– Неужели вы верите его обещаниям? Мне он тоже обещал и давным-давно забыл.
– Зачем же вы пришли?
– Послушать умных людей.
– Все-таки вы не настоящий большевик.
– Разумеется, не настоящий! Подделка самой грубой работы.
– Кто же вы?
– Я склоняюсь к мистическим анархистам. Они ваши «друзья слева», как кадеты называют вас.
– Вы не изменились, вечные шутки!
Отрываясь от болтовни, Джамбул негромко называл ей проходивших людей. Некоторых она сама узнавала по фотографиям из «Нивы». Это были очень известные писатели.
– Видите, какие вдохновенные лица, – говорил он вполголоса. – У них мировая скорбь!
– «Братья-писатели, в вашей судьбе – Что-то лежит роковое…»
– Ничего, они и с «роковым» все доживут до восьмидесяти лет и умрут от простаты или от болезни печени. Сколько Савва Морозов платит за «роковое» построчно?
– Какой гадкий вздор! И очень хорошо, что доживут!
– Нет, не очень хорошо. Человек не должен умирать развалиной, и вообще не надо жить долго.
– Да, знаю, вы Полиоркет! Во всяком случае вы видите, что за Ильичом идет весь цвет русской литературы!
– Сейчас верно прискачет из Ясной Поляны и Лев Толстой. Надеюсь, ему послали приглашение срочной телеграммой? – спросил Джамбул. – Ну, пойдем все-таки слушать вице-Бебелей.
На улице Джамбул расхохотался.
– Ох, ловкий человек Ленин… Дока!.. Кажется, так говорят: дока? – сказал он. Когда редакционное заседание кончилось, они минут десять ждали в передней. Затем справились, им ответили, что товарищ Ленин давно ушел.
– Верно, Ильич забыл, что назначил мне свидание, – смущенно сказала Люда.
– Разумеется, забыл! Просто забыл! – весело говорил Джамбул.
К приятному удивлению Люды, он назвал извозчику очень дорогой ресторан. «Значит, отец прислал много денег», – подумала она. По дороге он обнял ее за талию, что удивило ее еще больше. Болтал со смехом о заседании и очень хвалил Ленина.
– Ему министром быть бы! И как хорошо он председательствовал! Вы заметили, как он ловко говорил с этим поэтом, как его? Красавцу очень хотелось написать политическую статью, а Ленин «отсоветовал» так учтиво и почтительно: «Зачем вам разбрасываться? Арабскому коню воду возить! Вы пишете такие изумительные стихи!» Разумеется, он его и человеком не считает, а в его стихи отроду и не заглядывал: должно быть, никогда в жизни никаких стихов не читал.
– Неправда! Ильич обожает Пушкина. Да он и сам пишет стихи, правда шуточные.
– Неужели? Может, и «станцы» пишет? Ужасно люблю слово «станцы», хотя не знаю, что оно собственно значит. Как надо говорить: станец или станца? По-моему, станцем называется сарафан, но, вероятно, поэты лучше знают. У Пушкина есть станцы, по форме чудесные, а по содержанию довольно гадкие: «В надежде славы и добра…» Это он от Николая-то ожидал добра!
– У Пушкина «стансы», а не «станцы»!
– Это один черт. Впрочем, мне все равно. Вы сегодня необыкновенно хороши собой! – говорил он. Люда смотрела на него с некоторой тревогой, но ее радость от встречи с ним все увеличивалась.
В передней ресторана он с минуту поправлял перед зеркалом шелковый галстух, который впрочем и до того был в полном порядке. Люда смотрела на него с насмешливой улыбкой.
Он потребовал, чтобы им дали отдельный кабинет.
– Помилуйте, Джамбул, зачем нам отдельный кабинет? Это совершенно не нужно!
– Совершенно необходимо. В общей зале могут быть шпионы, – ответил он шепотом, наклонившись над ней и глядя на нее блестящими глазами. – Вас тотчас узнают, схватят и повесят, а я не хочу, чтобы вас вешали, у вас такая удивительная шейка. Просто как у Дианы! Кажется, это у Дианы была знаменитая шея?
– Это вас надо бы повесить, – сказала Люда, еще больше озадаченная «шейкой».
– Для начала мы с вами выпьем водочки. Очень холодно, правда?
– Совсем не холодно, еще и не зима, – ответила она, стараясь говорить сухо. – Вы надели шубу, верно чтобы щегольнуть бобровым воротником.
– Я южанин, мне в Петербурге и в ноябре холодно… Вы любите шашлык?
– Нет. Не люблю лука.
– Тогда не буду есть и я.
Обед он заказал так, точно всю жизнь обедал в дорогих ресторанах. «Еще подучится и станет не хуже, чем Алексей Алексеевич», – подумала Люда, вспоминая о Тонышеве уже без неприятного чувства. «Ну и пусть женится на Нине, мне-то какое дело!»
– Какое шампанское вы больше любите?
– Все равно. Клико… Не слишком ли много вы пьете? – спросила она, когда лакей отошел.
– Это не ваше дело.
– Вы грубиян… Но симпатичный грубиян.
– И, пожалуйста, не говорите хоть за обедом об Эрфуртской программе.
– Да я никогда о ней не говорю, что вы выдумываете! А об Ильиче говорить можно?
– Я видел его в Женеве и раз у него обедал. Надежда Константиновна была со мной очень любезна. Даже пива дала. Она милая женщина и неглупая. Именно такая жена и нужна Ленину, хотя она несколько злоупотребляет несомненным правом каждой женщины быть некрасивой.
– И даже очень злоупотребляет. Но меня Крупская не интересует. Расскажите об Ильиче подробнее. Вы имели с ним тот разговор?
– Нет, еще не имел.
– Ось лыхо! Да что же вы, наконец, хотели ему сказать?
– В двух словах не объяснишь. Впрочем, песню помните? – спросил он и вполголоса пропел с тотчас усилившимся кавказским акцентом:
– Это у Ильича-то «р-разговоры адни»!.. Хорошо, что же он там делал?
– Пописывал, пописывал. Я был у него и в «Сосьете де лектюр»48, где он целый день работает. Есть же такие чудаки, которые целый день работают в библиотеках. Я отроду в них не был! В первый раз и побывал, когда за ним зашел. Он должен был меня познакомить за городом с Гапоном.
– Не может быть!
– Разве вы не слышали, что Владимир Ильич связался с этим господином? Гапон вошел в большую моду на Западе. «Ле поп руж»49, загребает деньги от поклонников и от газет. Верно, Ленин у него попользовался для партии. Они затеяли какое-то дело со шхуной «Графтон», которая должна была доставить оружие, кажется, в Кронштадт. Разумеется, села на мель. Дело в принципе глупым не было, во всяком случае получше, чем журнальчики. Но не вышло. Ох, эти теоретики! Я зашел в библиотеку, вижу, он ходит по комнате и что-то про себя бормочет, видно, обдумывал гениальную статью. Библиотекарь смотрел на него, как на сумасшедшего. А Гапон приехал на наше свидание верхом! Он в Женеве учился стрелять из револьвера и ездить верхом! Хорошо ездил!
Джамбул расхохотался.
– Что же за человек Гапон?
– Разумеется, прохвост.
– Почему вы так думаете?
– Как почему? Во-первых, вокруг Владимира Ильича почти все прохвосты, он их обожает. А во-вторых, если священник связался с Лениным, то он прохвост уже наверное.
– Да вы сами, Джамбул, чуть ли не верующий!
– Но не мулла. Когда стану муллой, брошу революцию. Аллах революции не любит. Однако повторяю, я нынче не желаю говорить о политике.
– А о чем же вы хотите говорить?
– О любви.
– О-о! С песенками и стишками, Полиоркет?
– Нет, без стишков. Впрочем, отчего же без них или без поэтической прозы? Вы читали «Викторию»?
– Я аб-бажаю Кнута Гамсуна! Вы тоже?
– Да. Я пробовал перевести на наш язык «Лабиринт любви», он ведь, кажется, теперь во всех антологиях мира. Не перевел, но по-русски главное помню чуть не наизусть. А вы помните? Хотите, прочту?
«Это, кажется, длинно», – подумала Люда. Ей после вина хотелось, чтобы он ничего чужого не говорил, чтобы он был лесным дикарем, как Алан, а она как иомфру Эдварда. Но Джамбул любил декламировать:
– «Да, что такое любовь? – говорил он, глядя на Люду блестящими глазами… – Ветерок, шелестящий в розах. Нет, золотая искра в крови. Любовь –это музыка ада, от нее танцуют и сердца стариков. Она может поднять человека и может заклеймить его позором. Она непостоянна, она и вечна, может пылать неугасимо до самого смертного часа. Любовь – это летняя ночь с звездным небом, с благоухающей землей. Но отчего же из-за нее юноша идет крадучись и одиноко страдает старик? Она превращает сердце в запущенный сад, где растут ядовитые грибы. Не из-за нее ли монах пробирается ночью, заглядывая в окна спален? Не из-за нее ли сходят с ума монахини, и король, валяясь на земле, шепчет бесстыдные слова? Вот что такое любовь. О нет, она совершенно иное. Была на земле весенняя ночь, и юноша встретил два глаза. Два глаза!» – читал Джамбул, придвигая к ее лицу свое.
– Да, удивительно! – прошептала Люда.
– «Точно два света встретились в его сердце, солнце сверкнуло навстречу звезде. Любовь – первое произнесенное Богом слово, первая осенившая Его мысль. Он произнес «Да будет свет!» – и явилась любовь. И все, что сотворил Он, было так прекрасно, и ничего не пожелал Он переделать. И стала любовь владычицей мира. Но все пути ее покрыты цветами и кровью. Цветами и кровью».
– Удивительно!
Он выпил еще бокал шампанского и тем же волнующим голосом, почти не изменив декламационной интонации, заговорил о своей любви к ней. Его лицо еще побледнело. Люда слушала его с упоением. «Что ему ответить?.. Да, у человека только одна жизнь… Я ведь и не жила!.. Я слишком много пью».
Еще слабо попыталась обратить все в шутку:
– Уточним, как на партийном съезде. Вы, следовательно, предлагаете мне «вечные нерушимые узы»? Проще говоря, предлагаете мне уйти к вам от Рейхеля?
– Не предлагаю, а молю вас об этом! Вы никогда его не любили!
– Откуда вам сие известно? – «О вечных нерушимых узах» промолчал, – подумала она.
– Бросьте шутить! – сказал он с угрозой в голосе.
– Да это вы вечно шутите…
– Бросьте шутить, говорю вам! Вы не можете любить такого человека, как он! И я им не интересуюсь!
– Но я им интересуюсь… Что я ему сказала бы?
– Что хотите. Правду, – ответил он и обнял ее.
Они вышли из ресторана поздно ночью. У входа стоял лихач.
– Эх, хороша лошадь! Орловский великан! Гнедой, моя любимая масть! – сказал с восхищением Джамбул. Люда взглянула на него с укором. «Кажется, сейчас опять заплачу…»
К удивлению извозчика, они всю дорогу молчали. У «Пале-Рояля» Джамбул поцеловал ей руку. Люда страстно его обняла.
– Я завтра, милая, позвоню тебе по телефону. В котором часу его не будет дома?
Она ничего не ответила.
Рейхель еще не спал. Читал, лежа в кровати. Зубы болели все сильнее. Нерв в дупле умерщвлялся медленно. Злоба у него все росла.
– Здравствуй, Аркаша. Я тебя разбудила? Пожалуйста, извини меня, – сказала она смущенно и подумала: «Теперь глупо называть его Аркашей и еще глупее просить извинения в том, что разбудила».
Он что-то буркнул и отвернулся. На кровати Люды проснулась кошка и радостно соскочила.
Люда умылась по возможности бесшумно и легла. Пусси, совершенно удовлетворенный, устроился у ее плеча. Рейхель продолжал молчать. Она хотела начать разговор и решила, что лучше отложить до утра. Хотела еще подумать, но чувствовала, что и думать не может.
– Потушить? – робко спросила она.
Он быстро приподнялся, приложив руку к щеке.
– Где ты была?
– На редакционном заседании нашей газеты… Там встретила Джамбула…
– Какого Джамбула?
– Это тот революционер, с которым я тебя как-то познакомила на Лионском вокзале.
– Редакционное заседание кончилось в два часа ночи?
– Нет, оно кончилось раньше. Потом я с Джамбулом ужинала в ресторане.
– Вдвоем?
– Да, вдвоем.
– Если он посмеет опять тебя звать, то я вышвырну его вон! – закричал Рейхель. Ей стало смешно, что он «вышвырнет» Джамбула.
– Поговорим спокойно, – сказала она, стараясь осторожно отделаться от Пусси. – Я давно хотела тебе сказать, и то же самое верно ты хотел сказать мне. Нам обоим с некоторых пор ясно, что мы больше жить вместе не можем. Я предлагаю тебе сделать вывод. Пожили и будет. Расстанемся друзьями. Для чего тебе жить с дурой?.. А может быть, ты и прав, – искренно сказала Люда, – я, если и не дура, то сумасшедшая!
Он хотел ответить грубостью, но не ответил. «Ведь в самом деле она предлагает то, чего я хотел, о чем только что думал».
Ничего больше не сказал и потушил лампу.
«Вот все и кончилось очень просто. Завтра же куда-нибудь перееду. К нему и перееду», – думала она с восторгом.
Вернувшись домой, Джамбул расстегнул воротник и сел в кресло. На столе стояла бутылка коньяку. Он выпил большой глоток прямо из горлышка.
«Она прелестна, но попал я в переделку! И так скоропалительно. Еще сегодня утром думал о ней как о прошлогоднем снеге…»
«Переделок», и обычно «скоропалительных», у него в жизни бывало много, и он драматически к ним не относился. «Верно, она поехала бы со мной и на Кавказ. Никогда я не введу ее в такие опасные дела. И что у нее с Кавказом общего? Об этом и речи быть не может!»
Он бросил на столик рубль, загадав, выйдет ли все хорошо с Людой. Вышло, что все будет отлично. Счел остававшиеся у него деньги. Было всего пятьдесят семь рублей. «Не беда, пошлю отцу телеграмму. Будет старик ворчать, пусть ворчит», – думал он.
