Х
Вижу я, Федя себе затосковал крепко: где ласковость прежняя, добродушие веселое! Ходит угрюмый: все ему не по нраву, все не по нем; от работы отбился.
– Что, Федя? Что, голубчик? – спрашиваю.
– Да что, тетушка, тоска меня одолевает; просто свет белый не мил!
– Чего тоскуешь-то, Федя? Тебе ли тосковать? Ты ли не молод, не пригож?
– Правду, тетушка, Маша говорит: горемычное наше жигье!
– Что ж, Федя, слезами моря не наполнить!
– Да и слез-то не уймешь, – ответил.
Думала я, думала, чем бы горю помочь, да и надумала.
– Федя, – говорю, – пора тебе жениться, давно пора, дружочек. Коли тебе свои девушки не по сердцу, поехал бы ты на Дерновку, поглядел – там невесты славные!
– Дерновские все вольные, – отозвалась Маша.
– Что ж, что вольные? – говорю, – Разве вольные не выходят за барских? Лишь бы только им жених наш приглянулся.
– Если б я вольная была, – заговорила Маша, а сама так и задрожала, – я б, – говорит, – лучше на плаху головою!.
– Уж очень ты барских-то обижаешь, Маша! – проговорил Федя и в лице изменился. – Они тоже ведь люди божий, только что бессчастные!
Да и вышел с тем словом.
– Маша, – говорю, – дитятко, что ты ему все в уши жужжишь, – запечалила ты его.
– Есть у Феди свои глаза, свои уши, тетушка; сам он свою беду узнает. А ты-то, тетушка, будто не плачешься на свою судьбу? Сладко тебе живется, что ли?
– Эх, дитятко! Поплакала, погоревала я на своем веку – будет с меня! Я уж ни за чем не гонюсь, стара уж я, немощна – мне б только уголок теплый да хлеба кусок, – и довольна я! Не сокрушайся, – говорю, – моя желанная, что пособишь-то? Разве что веку своего не доживешь!
– Да хоть и умру, – промолвила. – Что тут-то мне, на свете-то?
Тоскливо так поглядела и руки заломила.
Поди, сговори с нею! Ты ее развеселить хочешь, а она тебя скорей запечалит.