VI
Не на шутку я стала тревожиться. Сидит она целый день задумавшись, и слова от нее не добьешься; худеть стала.
– Полечить ее надо, Федя, – говорю, – надо дерновской лекарке поклониться.
А на Дерновке лекарка была умная, знающая. Как услыхала об этом Маша:
–Тетушка, – говорит, – милая, не лечите вы меня – не вылечите!
Что ее слушать, думаю, и таки послала Федю на Дерновку.
Привез лекарку; осмотрела она Машу.
– Недуг ее, видно, от тоски больше, – говорит. (Поглядела на всех на нас.) – Кажись, обижать ее у вас некому; на зазнобушку сердечную еще пора не пришла, – не с глазу ли? Расскажите-ка мне, что вы сами думаете?
– Не знаем, голубушка, – говорю.
Побоялась признаться, что барский глаз сглазил.
– Эх, родные, уж вы не потаите, правду мне скажите, – я вас не выдам.
Так она добродушно это сказала, что я ей и призналась: так вот и так, на барыню я думаю.
– Бывает, родная, бывает, – промолвила старушка.
– С той поры неможешь, касатка? – у Маши спрашивает.
А Маша не то усмехнулась, не то помрачилась:
– С той поры! – ответила.
Покачала головой лекарка, и еще пристальнее поглядела на Машу, и опять головой покачала. Умыла ее и травку какую-то дала. «Ты травку пей-таки, до восхода солнечного».
Провожаю я старушку да и спрашиваю:
– Что, голубушка, чем утешишь меня?
– Да как бог даст! – говорит. – От девочки не добьешься ничего, словно она сама свой недуг-то голубит!