Цитаты из книги Specimen Days

— Посмотрите вокруг, — сказала она. — Много вы видите счастья? Много радости? Американцы никогда еще не знали такого процветания, жизнь никогда прежде не была такой надежной и безопасной. Люди никогда не жили так долго и в таком добром здравии — никогда за всю историю человечества. Человеку, жившему не слишком давно, каких-нибудь сто лет назад, нынешний мир показался бы земным раем. Мы умеем летать. У нас не крошатся зубы. Наши дети не умирают в одночасье от лихорадки. Больше нет навоза в молоке. И молока у нас хоть залейся. Церковь не отправляет нас на костер за малейшее расхождение с ее точкой зрения. Старики никого из нас не забьют камнями по подозрению в прелюбодеянии. У нас не случается неурожаев. Мы, было бы желание, можем есть сырую рыбу в самом сердце пустыни. Но взгляните на нас повнимательнее. Мы так разжирели, что могилы приходится рыть шире. Наши десятилетние дети принимают героин или убивают восьмилетних, а порой делают и то и другое вместе. Разводимся мы быстрее, чем заключаем браки. Вся наша еда должна продаваться в герметичных упаковках, чтобы кто-нибудь не отравил ее или не напихал бы иголок, если отравить не получится. Каждый десятый из нас сидит в тюрьме, мы не успеваем строить все новые и новые тюрьмы. Мы бомбим другие страны только потому, что они нас раздражают, а тем временем большинство из нас не способно найти эти страны на карте, не знает даже, на каком континенте они находятся. Химия, которой мы пропитываем обивочные ткани для защиты от огня, оказывается в грудном молоке женщин. Вот и скажите мне, неужели все это в порядке вещей? По-вашему, так и должно продолжаться дальше?

В голове пронеслась мысль: надо родить еще одного ребенка и растить его вдали от всего этого, в доме среди гор, на берегу чистейшей речки, в которой до сих пор плавает настоящая рыба, а не мутанты; там у нас будут книги и не будет телевизора, и я одолею наваждения скуки и расизма, я не стану просиживать вечера напролет на табурете у барной стойки, вместо этого буду читать ребенку книжки, а днем работать в тамошней больнице или юридическим консультантом в школе или даже научусь вязать свитера, чтобы продавать их на разных там ярмарках ремесел.

Он стоял, неотрывно глядя на созвездия. Сюда его послал Уолт, и здесь он понял. Решил, что понял. Это и был его рай. Не Бродвей и не лошадка на колесиках. А трава, и тишина, и звездное небо. Его рай — то, о чем из вечера в вечер говорила ему книга. После смерти он покинет ущербное тело и превратится в траву. И останется здесь навсегда. Превращения не стоит бояться — оно тоже будет частью его. То, что он принимал раньше за пустоту внутри, за отсутствие души, было лишь щемящим стремлением к этому превращению.

Но ведь никуда не денешься: сегодня, этим утром, спустившись от любовника, который был моложе ее, и стоя на ступеньках подъезда, она чувствовала, как ее изучают взглядом, и с долей сердитого нетерпения пыталась понять, кто это делает, словно была принцессой, которая уже нашла своего принца, но по-прежнему терпит домогательства заколдованной лягушки. Эй, лягушка, со мной тебе ловить нечего, отправляйся квакать под окно к кому-нибудь другому. Ей это было не нужно, но в каком-то уголке сознания, какой-то темной и глупой извилиной она страшилась дня, когда лягушка бросит ее донимать и ускачет к другому предмету воздыханий.