Дневники Ивана Алексеевича Бунина.
Совершенно особое и уникальное значение имеют дневники Бунина, он вёл их в течение своей долгой жизни. Многие записи были, к сожалению, утрачены, другие, например дневники второй половины 20-х годов, уничтожены им самим. Замкнутый, можно даже сказать, всю жизнь одинокий, редко и трудно допускавший кого-либо в свой внутренний мир. Бунин в дневниках с предельной искренностью вёл исповедь раскрывая себя как человек и художник; доверяет дневникам самые заветные, заповедные мысли и переживания. Он выражает в них свою преданность творчеству, свою близость с природой, до боли чувствуя её, её красоту, увядание, возрождение, говорит о муках искусства, о предназначении человека, тайне его жизни, выражает собственное страстное жизнелюбие и протест против неизбежности смерти. Это и замечательный, с контрастными светотенями автопортрет, и философское эссе, погружающий читателя в глубины творчества, и свидетельства зоркого внимательного очевидца исторических событий (переданных по своему, в резко субъективных тонах) на протяжении почти семи десятилетий. Дневники дают нам — с предельной полнотой и достоверностью — представления о цельном мировозрении Бунина, доносят некий непрерывный восторг и ужас бытия, наполненного для него постоянными думами об уходящей жизни. Очень многие записи, по сути своей, — отдельные и законченные художественные произведения, со своим сюжетом,композицией и глубочайшим внутренним смысловым наполнением, в непривычной для литературы, крайне обнажённой форме. Очень любопытен эпизод, где поэтапная трёхплановость переходящих тематических событий произведения по-моему мнению уникальна: во-первых - лирическая, спокойная — умиротворяющий, простой старинный быт, смирение с неизбежностью ухода из жизни. Затем картины роскошной летней природы, радостный и яркий солнечный свет, густота сада, отдаленные крики петухов, — всё, что заставляет Бунина ещё острее ощутить краткость и бедность человеческой жизни вообще (лейтмотив всех дневниковых записей). Слышна песенка девочки — трогательной в своей малости кухаркиной дочки. Другая - вторая часть, идёт весело,подступают мерно торжественные звуки вечности — всё проходит: и вдруг мрачно, торжественно-тяжело — переход к Тиверию, жестокому и страшному тирану, Цезарю. Какой перелёт воображения! Тиверий близок и понятен Бунину, как вот эта бедная девочка, как будто жил совсем недавно и среди всего этого под окном бродит, напевая, кухаркина дочь. Вступает третья часть, тема человеческой истории, далёкого, и вдруг очень близкого прошлого. Тема эта, тема Тиверия, жила в Бунине, кстати, еще тридцать лет, пока в поздних рассказах он не поставит точку. А в дневниковой записи Бунин от Тиверия вновь возвращается к тому, с чего он начал: красота летней природы. — перед дождём; начало ливня; дождь до утра, внезапно напомнивший автору его детство, свежесть и радость первых дней жизни. Это выглядит умиротворяющим эпилогом, несущим пусть временное, но забвение от мыслей о происходящем там, в Петрограде семнадцатого года, да и по всей революционной России. И подчеркнуто холодная концовка: скрытая сюжетная пружина сжимает начало и конец — два полюса: счастливо, прекрасно — и безвозвратно утеряно, бесплодно. Разве не законченное произведение? Но что перед нами? Рассказ? Нет, нечто большее, объявшее многое, что рассказу недоступно уже в силу условности сложившейся литературной формы, и нашедшее неожиданные смелые связи. Свобода переходов, доступная, пожалуй, только сновидению, но, в отличие от него, несущая генеральную, скрепляющую идею. — Тут и стихотворения в прозе, и философские жалобы, и неожиданно вписывающаяся в контекст грозного времени тень тирана Тиверия, и песенка маленькой девочки, — всё вместе. А ведь меньше трёх страниц текста! Что касается пейзажных картин в дневниках, то они подчас не уступают в изобразительной силе лучшим бунинским рассказам. Только, пожалуй, ещё более настойчиво, чем в прозе, проводится (на протяжении десятилетий!) контраст между величием и красотой природы и убожеством, грязью, нищетой, жестокостью, даже дикостью деревенского человека, глубоко прячущего и стесняющегося своих добрых чувств как чего-то потаённого, запретного. Трагизм всё-таки смягчен пространными диалогами, художественными подробностями, тюканьем сверчка, появлением "дымчатой кошки". Здесь же, в дневнике, ничто не отвлекает от главного, всё обнажено до степени телеграфной строки, извещающей о человеческой беде. В прекрасном мире, на прекрасной земле живут доведённые или доведшие себя до отчаянного положения люди. И вот ещё одно, и немаловажное, значение дневников: оказывается, в них откладывались сюжеты, материал, подробности будущих рассказов и повестей. Возвращаясь к одной из главных тем дневников Бунина — теме смысла жизни перед неизбежным приходом смерти, следует сказать, что русский человек, русский крестьянин воспринимается им, однако, не просто через "тупое отношение" к тайнам бытия. Всё, конечно, гораздо сложнее и достойнее огромного бунинского таланта. Ответа на этот вопрос Бунин, кажется, так и не находит. Впрочем, вероятно, рационального, логического ответа и не может быть найдено. Однако жалкость человеческого прозябания вообще, несправедливость такой жизни, которая просто недостойна породившей её природы, неотступно волнует его. Отсюда мысль его распространяется дальше и выше, достигая размахов диалога со Вселенной, Космосом, Богом в трагическом, неразрешимом противоречии между вечной красотой земного мира и краткостью существования в этом мире человека. Из одиноких, горестных и с годами, в изгнании, всё обостряющихся размышлений, доверяемых дневникам. Дневники — и это главное — дают нам как бы "нового" Бунина — увеличивают, будто под микроскопом, личность художника. С помощью дневников мы можем проследить, как с юношеских лет Бунин вырабатывал в себе художника. Он непрерывно наблюдал, впитывал, и всё увиденное, кажется, готово было превратиться у него в "литературу" — луна на ночном небе, пашня под солнцем, старый сад, внутренность крестьянской избы. Но начиная с Первой мировой войны, с 1914 года, впечатления словно прорвали оболочку творчества, стали терзать его человечески, как утрата близких. И чем дальше, тем больше. В его дневниках мы читаем о лживо пафосных речах и тостах, разнузданном веселье "господ-интеллигентов" в столичных ресторанах — и о горе, унынии в деревне, об осиротевших детях и вдовах, обезлюдевших избах, о сгущении мрака. Только природа, в своём вечном великолепии, способна на время успокоить душевную боль, и в дневниках 1915–1917 годов можно наблюдать постоянный контраст в изображении красоты первозданной природы и бедности, скудости, мучений народа. Буржуазная революция 1917 года, падение империи только усиливают пессимизм Бунина в отношении будущего России как национального целого. Прослеживая тему эту в бунинских дневниках, идя против течения времени, вспять, видишь, что занимала она писателя задолго до наступления революционного 1917 года. Бунин много и настойчиво размышлял о том, что же такое народ, кого включать и почему в это безграничное понятие. Порой он даже сердился. Но ещё раньше, в самом начале 1910-х годов, наблюдая каждодневно за "мужиками", т. е. всеми и официально признаваемым "народом",Бунин ощущает прежде всего там огромный резервуар спящих и, по его мнению, ещё совсем диких, разрушительных сил. И — пока ещё, как видение, как страшный сон, — чудится ему пора, когда произойдёт революция. Октябрь Бунин встретил враждебно. Но, разделив с другими путь эмигранта, он сохранил свою, и совершенно особенную, судьбу. Потеряв родину, эмигранты в большинстве своем могли впасть (и впали) лишь в отчаяние, неверие и злобу. Но не Бунин. Именно на расстоянии с наибольшей полнотой ощутил он то, что потаённо и глубоко жило в нём: глубоко личную, особенно острую ностальгию по России - "чувство России". Ранее, занятый литературой, поглощавшей главные его заботы, он испытывал надобность — как художник — в постижении некой чужой трагедии. Ни крах первой, самой страстной любви, ни смерть маленького сына, отнятого у него красавицей женой, ни даже кончина матери ещё не потрясли и не перевернули его так, не помешали упорному и самозабвенному усовершенствованию мастерства, стиля, формы. Теперь словно гарпун пронзил его насквозь, боль объяла его всего. "Конец" и "погибель" — любимые слова в записях этих лет. Но странно: он повторял о России с мрачной убежденностью: "конец", а Россия настигала его всюду. Даже посреди веселой ярмарки в Грассе — толпа французов, мычание коров — "и вдруг страшное чувство России" (запись в дневнике 3 марта 1932 года). Оно не отпускало его и в конечном счёте помогло выстоять вопреки всему, написать великие книги: "Жизнь Арсеньева", "Освобождение Толстого", "Тёмные аллеи". Это "чувство России" понудило его в мае 1941 года отправить два послания —Телешову и А. Н. Толстому — со словами: "Очень хочу домой". Дневники отражают все сомнения и колебания Бунина, вплоть до желания, при вступлении немцев во Францию, уехать, как это сделала меценатка Цетлин или Марк Алданов, в Соединенные Штаты. Но не уехал! Остался в Грассе, с волнением следил за событиями на советских фронтах, думал о возвращении в Россию и с необыкновенной, молодой жадностью писал в дни творческих озарений, которые сменяли отчаяние. В сомнениях и твёрдости своей, в отчаянье и надежде, в окаянном одиночестве, какое надвигалось на него — вместе с болезнями, старостью, бедностью, — "чувство России" только и спасало Бунина. Эти последние годы его жизни были и самыми трагическими. Он был жестоко обманут в своей последней любви, о чём оставил в дневниках горькие свидетельства; вынужденно делил кров с тяжелым, по-видимому, психически нездоровым нахлебником, котрого терпел только к уважению своей супруги; наконец, познал на исходе жизни и враждебность эмиграции, которая в большинстве своём отвернулась от него. Друг его жизни, Вера Муромцева-Бунина, как могла, старалась облегчить последние дни. Но жажда жизни, ощущение, что он ещё не свершил всего, не покидали умирающего писателя. В год своей кончины, в ночь с 27 на 28 января 1953 года, уже изменившимся почерком Бунин заносит в дневник: “Замечательно! Всё о прошлом, о прошлом думаешь, и чаще всего всё об одном и том же в прошлом: об утерянном, пропущенном, счастливом, неоценённом, о непоправимых поступках своих, глупых и даже безумных, об оскорблениях, испытанных по причине своих слабостей, своей бесхарактерности, недальновидности и неотмщённости за эти оскорбления, о том, что слишком многое, многое прощал, не был злопамятен, да и до сих пор таков. А ведь вот-вот всё, всё поглотит могила!" Драматический, героико-трагический автопортрет Бунина, возникающий в его дневнике, в этой мемуарно-публицистической прозе, завершается последним откровением.
70 понравилось
