Цитаты из книги Laurus

Гордыня бо есть корень всем грехом.

Я лишь хочу узнать общее направление пути...

А разве Христос не общее направление?.. Какого же направления ты ещё ищешь?

Значит, нужно сознательно избавляться от грехов... Всего-то делов. Нужно, знаете ли, не рассуждать, а обожествляться.

Человек четырнадцать лет жил на свежем воздухе, так дайте же ему прийти в себя.

А была ли, спрашивается, его любовь? И если была, то во что же она превратилась за сотни ушедших лет? И кто тогда её чувствует, если любившие давно истлели?

Бесчинствуй. Быть благочестивым легко и приятно, ты же будь ненавидим.

В их тусклом свете угадывались очертания крестов. Это было кладбище. Какое всё-таки прекрасное место... Лучше не придумаешь.

Вы слишком долго собирались. В сущности, дело ведь здесь и не во времени, ибо настоящая любовь вне времени. Она может ждать хоть целую жизнь

Арсений шел, испытывая холод и страх. Он и сам не понимал, зачем вышел из тепла. Ему было лишь ясно, что путь его ждал трудный – если вообще преодолимый. И он не знал, куда этот путь лежит.

Было еще одно средство заставить ее разговориться – совиное сердце. Его следовало приложить к сердцу спящей жены. Но на этот шаг мало кто шел: было страшно.

Капитан же продолжал говорить неестественно спокойным тоном, и всякому, кто хоть сколько-нибудь разбирался в людях, было ясно, что нервы его на пределе.

Порой уже не существенно, как и кем слово сказано. Важно лишь то, что оно было сказано. На худой конец подумано.

Мы в ответе за тех, кого приручили, говорил, глядя на волка, Христофор.

Но Арсения не было. Призрачный город был создан для того, чтобы в нем исчезать. Растворяться в дожде.

Тяжких же грехов старец не записывал, опасаясь их увековечения. Он просил сообщать их ему на ухо и в этом ухе погребал навеки.

По улице вели связанного калачника Самсона. Славные, милые мои хлебобулочные изделия, говорил, плача, калачник. Я любил вам паче жизни моей и чужой, ибо умел вам взлелеять как никто другой в целом граде Пскове.

Он не уйдёт, возразил Арсений. Он же пришёл, чтобы быть с нами.

В середине апреля снег начал таять и сразу же стал старым и облезлым. Пористым от начавшихся дождей. Такой шубы Устина уже не хотела. Внимательно глядя себе под ноги, она переступала с одной оттаявшей кочки на другую. Из-под снега полезла вся лесная неопрятность – прошлогодние листья, потерявшие цвет обрывки тряпок и потускневшие пластиковые бутылки.

Он стоял на залитой солнцем палубе, любуясь длиной и резкостью утренней тени. Вдыхал запах высыхающего дерева. Ему хотелось упасть на доски палубы, лежать и ощущать щекой их шершавость, но он этого не сделал.