Цитаты из книги Дневники. Письма

51 Удивительно, как скоро мы забываем то, что не находится постоянно у нас перед глазами. После года разлуки образ тускнеет, после десяти — изглаживается. Без усилия памяти мы уже ничего не можем представить себе ясно; правда, тогда свет на миг загорается вновь, но быть может это Воображение подносит свой факел? Пусть кто-нибудь попытается через десять лет вызвать в памяти черты, склад ума, поговорки и привычки своего лучшего друга или любимого героя (т. е. величайшего человека — своего Бонапарта или кого-нибудь еще), и он будет поражен неясностью своих воспоминаний. Я берусь это утверждать, а я всегда считался одаренным хорошей, даже отличной памятью. Исключение составляют наши воспоминания о женщинах; их позабыть нельзя (чёрт бы их побрал!), как нельзя позабыть другие знаменательные события, вроде «революции», или «чумы», или «вторжения», или «кометы», или «войны», т. е. памятных дат Человечества, которому ниспосылается столько благословений, что оно даже не включает их в календарь, как слишком обыденные. Среди календарных дат вы найдете «Великую засуху», «Год, когда замерзла Темза», «Начало Семилетней войны», «Начало А[нглийской] или Ф[ранцузской] или И[спанской] революции», «Землетрясение в Лиссабоне», «Землетрясения в Лиме», «Землетрясения в Калабрии», «Лондонскую чуму», «Константинопольскую чуму», «Моровую язву», «Желтую лихорадку в Филадельфии» и т. д., и т. п., но вы не найдете «обильного урожая», или «роскошного лета», или «длительного мира», или «выгодного соглашения», или «благополучного плавания». Кстати, была война Тридцатилетняя и Семидесятилетняя — а был ли когда-нибудь Семидесятилетний или Тридцатилетний мир? Да был ли когда-нибудь хоть однодневный всеобщий мир, кроме как в Китае, где секрет жалкого счастья и мира нашли в неподвижности и застое? Каковы же причины этого, — жестокость или скупость Природы в отношении нас? Или неблагодарность Человечества? Это пусть решают философы. Я к ним не принадлежу.

Итак, за последние девять лет меня или мою поэзию сравнивали — на английском, французском, немецком (тут мне требовался переводчик), итальянском и португальском языках — с Руссо — Гете — Юнгом — Аретино — Тимоном Афинским —«алебастровым сосудом, светящимся изнутри» — Сатаной — Шекспиром — Бонапартом — Тиберием — Эсхилом — Софоклом — Эврипидом — Арлекином — Клоуном — Стернгольдом и Гопкинсом — «Комнатой Ужасов»— Генрихом VIII — Шенье — Мирабо — Р. Далласом-младшим (школьником) — Микельанджело — Рафаэлем — петиметром (Щеголем) —Диогеном—Чайльд Гарольдом — Ларой — графом из «Беппо»— Мильтоном — Попом — Драйденом — Бернсом — Сэведжем — Чаттертоном — шекспировским Бироном («Я много слышала о вас, Бирон») — поэтом Черчиллем — актером Кином — Альфьери и т. д., и т. д., и т. д. Сходство с Альфьери весьма серьезно утверждалось одним итальянцем, знавшим его в молодые годы; разумеется, речь шла только о некоторых чертах наших характеров. Это говорилось не мне (мы тогда не были коротко знакомы), а в обществе.

Предмет стольких противоречивых сравнений должен, вероятно, быть не похож ни на одно из упомянутых лиц; но что же он, в таком случае, за человек — это я сказать не берусь, да и никто не возьмется.

(«Разрозненные мысли»).

Вы удивитесь, если я скажу, что очень похудел, но это так; похудел до того, что мне здесь пророчат скорый конец. С января я потерял в весе 18 ф.; это было установлено в прошлую среду, на пари с одним знакомым. Впрочем, не тревожьтесь: я всячески этого добивался усиленными упражнениями и диетой, потому что чересчур располнел. Упражнения я буду продолжать, так как тут больше нечем развлечься; я надеваю семь жилетов и пальто, и в таком одеянии бегаю и играю в крикет, пока не обессиливаю от обильной испарины; ежедневно принимаю горячую ванну; съедаю за сутки всего четверть фунта мяса, не ужинаю и не завтракаю, ем только раз в день, не пью пива, а вина - лишь очень немного и иногда принимаю слабительное. В результате мои ребра готовы вылезти, а одежду пришлось убавить почти на пол-ярда.

П13. Я останусь в стороне, буду говорить, что думаю, но не часто и не сразу. Если удастся, надеюсь сохранить независимость, но если вступлю в какую-нибудь партию, то постараюсь быть там не из последних. Что до патриотизма, то слово это считают устарелым, но, пожалуй, напрасно; у нас все патриоты, так как знают, что с Конституцией связано самое их существование; и все же каждый считает, что может изменить ее к лучшему и управлять народом, которым и в самом деле легко управлять, но который требует одной привилегии - права ворчать.

28 января 1821 года Еще одна мысль Отчего на вершине всех человеческих стремлений и успехов светских, общественных, любовных, честолюбивых и даже стяжательских — примешиваются некоторое сомнение и печаль — страх перед грядущим — сомнение в настоящем — воспоминания о прошлом, заставляющие предугадывать будущее? (Лучший из предсказателей Будущего — это Прошедшее.) Отчего все это? Не ведаю. Быть может, потому, что на вершине мы более всего подвержены головокружению и что с большой высоты падать страшнее — чем выше, тем ужаснее и величественнее. Мне кажется поэтому, что страх отчасти относится к ощущениям приятным; Надежда, во всяком случае, к ним относится; а разве бывает Надежда без примеси страха где-то в глубине? А что может быть сладостнее Надежды? И если бы не Надежда, где было бы будущее? — в аду. Где находится настоящее, говорить бесполезно, большинство из нас и без того это знает. Что касается прошедшего — что остается от него в памяти? Обманутые надежды; во всех делах людских мы видим Надежду — Надежду — Надежду. Любого обладания нам хватает на шестнадцать минут, хоть я их и не считал. Откуда бы мы ни начинали, мы знаем, где все должно окончиться. Но что из того, что мы знаем? Люди не становятся от этого ни лучше, ни мудрее. Во время ужасов чумы люди были еще более жестоки и развратны, чем всегда. Тайна сия велика. Я чувствую почти все, но ничего не знаю…

В 1808 году в Brighthelmstone (люблю соблюдать орфографию) Хобхауз, Скроп Дэвис, майор Купер и я, пообедав с лордом Делвином, графом (позабыл французскую эмигрантскую номенклатуру) и другими, среди ночи вчетвером отправились в игорный дом, имея на всех около двадцати гиней наличных денег, на каковые средства мы должны были содержать такое же количество лошадей и слуг, не говоря уже о расходах на хозяйство и девок. Итак, у нас было около двадцати гиней, и мы их проиграли и вернулись в прескверном расположении духа. Купер отправился домой, а Скроп, Хобхауз и я пошли купаться в море (дело было летом); те, кто умел плавать (Скроп и я), с полчаса плавали, а затем, облачившись в халаты, мы решили распить дома пару бутылок шампанского или белого рейнского. Пока мы решали, что именно будем пить возникли разногласия. Скроп схватил Х[обхауза] за горло; Х[обхауз], боясь, что тот его задушит, стал обороняться ножом и пырнул Скропа в в плечо. Скроп упал, обливаясь кровью и вином, - падая, он повалил бутылку - вдребезги пьяный от игры, ночного купанья и дополнительного шампанского. Всё произошло так мгновенно, что я не успел вмешаться. Разумеется, я прочёл им наставление о пагубности азартных игр -

Pugnare Thracum est (Фракийцы воинственны)

а затем осмотрел рану Скропа, которая оказалась широким и длинным, но не глубоким и не опасным порезом. Скроп был в бешенстве; сперва он пожелал драться на дуэли, затем - немедленно уехать, а затем выразил намерение застрелиться; последнее я одобрил, требуя только, чтобы он не воспользовался для этого моими пистолетами, которые в случаях самоубийства конфискуют в пользу короля. Наконец, с большим трудом и многочисленными проклятиями, его удалось уложить в постель. Утром явился врач, и отрезвляющее раздумье, потеря крови и липкий пластырь уняли и жар в ране и пыл ссоры (затеянной Скропом), и мы снова были друзьями, как были ими многие годы до и после этого.

Никогда не восхищаться, наслаждаться, не придавая наслаждению слишком большой цены - быть безразличным ко всем делам человеческим - ко многим чувствовать презрение, но ни к кому - ненависти - таковы были основы моей философии. Я не хотел больше любить и не надеялся быть любимым. Ты обратила в бегство все эти решения; - я теперь весь твой; я буду тем, чем ты пожелаешь - буду, быть может, счастлив твоей любовью, но покоя мне уже не знать никогда. Не надо было будить моё сердце - ведь до сих пор (по крайней мере, у меня на родине) моя любовь была несчастьем для тех, кого я любил - и для меня самого. Но эти размышления запоздали. Я обладал тобой, и каков бы ни был конец, я вечно буду всецело твоим.

Каковы были и есть ваши чувства и возражения, я не имею права, да, пожалуй, и желания спрашивать. Для меня довольно того, что они существуют; они не вызывают у меня ни удивления, ни обиды. Куда бы это годилось, если бы женщина была обязана объяснять причины своего отвращения? Вы полюбили бы меня, если бы смогли; но раз не можете, я не настолько фат, чтобы изумляться такой весьма естественной вещи. Вы спрашиваете, насколько мои чувства к вам угрожают моему душевному спокойствию. Не знаю - не настолько, чтобы нарушить ваш покой или требовать от вашей жалости того, чего я не могу ждать от вашей любви.