Диктатор. Імперій. Lustrum

Удивительная, все-таки, вещь – литература. Особая вселенная, живущая по своим законам и законы эти неисповедимы. Вот берёшь какую-то книгу и никогда не знаешь, какими невидимыми ниточками связана она с чем-то, что ты уже когда-то читала, какими неведомыми тропами выведет она тебя к довольно странным умозаключениям. Вот, например, трилогия Роберта Харриса «Империй. Люструм. Диктатор» нежданно-негаданно заставила всплыть из глубин подсознания уже порядком забытые строки. И вспомнилось, как давным-давно классе в десятом, или в одиннадцатом на уроках литературы мы делали разбор стихотворения Тютчева «Цицерон».

Очень хорошее стихотворение, к слову. Цицерон бы точно оценил. Всё в его духе: мощь, выразительность, пафос.

Оратор римский говорил Средь бурь гражданских и тревоги: «Я поздно встал – и на дороге Застигнут ночью Рима был!» Так!.. но, прощаясь с римской славой, С Капитолийской высоты Во всем величье видел ты Закат звезды ее кровавой!..

Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые! Его призвали всеблагие Как собеседника на пир. Он их высоких зрелищ зритель, Он в их совет допущен был – И заживо, как небожитель, Из чаши их бессмертье пил!

Очень, конечно, тогда удивляли меня – дитя «святых 90-х» эти потрясающие стихи. Помнится, я в упор не могла понять, как кто-то, находящийся в твердом уме и трезвой памяти, может серьезно писать про тех, кому выпало жить на сломе эпох, что они «блаженны»! Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Это я еще понимаю. Но «блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые» – тут уж извините. Не согласна.

Конечно, Тютчеву, тухнущему от скуки в самодержавно-православно-народной николаевской России, завидно было смотреть на развеселый французский политический Диснейленд 30-х гг. 19 века. Тоже хотелось, наверное, человеку «высоких зрелищ».

Помнится, жители брежневского «застоя» тоже вовсю исполняли хором про «перемен требуют наши сердца!». А потом требуемые перемены взяли, да и настали. И что стало с упомянутыми выше исполнителями? Иных уж нет (сердца их не выдержали великолепия свершившихся преобразований), а те далече (отправились туда, где потеплее, а главное – постабильнее и никаких перемен). Нет, некоторые, конечно, выжили. До сих пор с удивленными лицами рассказывают, что они что-то не то имели ввиду.

Все эти размышления, как и строки тютчевского «Цицерона» рефреном звучали у меня в голове все время чтения трилогии Харриса. Потому что эта книга представляет собой те самые две строфы Тютчева, развернутые почти на тысячу страниц.

Конечно, прежде всего, это биография Марка Туллия Цицерона. Биография очень полная и очень детальная. Харрис подробно проследил весь жизненный путь великого оратора, политика и философа от первых шагов на государственном поприще и в судебной риторике, через Сциллу и Харибду римской политической жизни времен поздней Республики, до трагического конца жизненного пути Отца отечества. Надо сказать, что сохраняя в целом доброжелательный тон повествования по отношению к своему герою, на жизнь которого мы смотрим глазами его вольноотпущенника и друга – верного письмоводителя Тирона, Харрис не скрывает неприглядных сторон личности Цицерона. Перед нами не мраморный бюст героя – последнего бескомпромиссного защитника Республики без страха и упрека. Перед нами человек и ничто человеческое ему не чуждо. Человек этот к тому же еще и политик. Успешный политик. Думаю, всем нам примерно понятно наличие каких качеств обычно делает людей успешными политиками. Всеми этими «достоинствами» Цицерон обладал сполна. В этом ценность трилогии в ее биографическом разрезе – она дает проникнуться симпатией к персонажу, именно потому, что он получился противоречивым, и, следовательно, живым.

Конечно, это книга о Риме. О Риме в узком, географическом, смысле этого слова. И о Риме в широком, цивилизационном, контексте. Автор дает нам возможность не только погулять по улицам, от которых сегодня остались лишь охраняемые ЮНЕСКО развалины, посмотреть, как жили, что носили, ели, пили, о чем говорили жители Великого города самых разных сословий и состояний, но и прикоснуться к наиболее значимому нематериальному наследию Римской Республики – ее уникальной политико-правовой системе. Конечно, в деле знакомства читателя с древнеримскими реалиями автору сильно помог его персонаж. Цицерона, благодаря огромному наследию, сохранившемуся в виде записей речей, обширной переписки, философских, политических и риторических трактатов, воистину можно назвать послом республиканского Рима во всех последующих эпохах. Он, подобно Вергилию в «Божественной комедии», становится нашим проводником по своему миру, в котором жил, творил, боролся и погиб. Миру, который рухнул. В этом ценность трилогии в ее просветительском разрезе – она дает возможность взглянуть на республиканский Рим изнутри, глазами одного из знаменитейших его граждан.

Конечно, это книга о природе власти и о тех людях, которые сделали власть своей профессией – о политиках. И здесь, в очередной раз, можно удивиться как всё, что нам кажется достоянием и изобретением исключительно нашей эпохи, является всего лишь копией тех политтехнологий, которые уже во всю применялись в Древнем Риме. А можно и не удивляться. Конечно, у древних римлян не было интернета и социальных сетей. Но все остальное у них уже было, включая черный пиар и «карусели» на выборах. В этом ценность трилогии в ее историческом разрезе – не будет лишним напомнить молодым и дерзким, что история циклична, и что все это уже было в «Симпсонах» (зачёркнуто) Древнем Риме.

И конечно, эта книга о том, как это на самом деле – посетить «сей мир в его минуты роковые». Что чувствует человек, когда старый мир, казавшийся незыблемым, складывается на глазах, как карточный домик, и на его окровавленных обломках возникает новое государство, которое вроде бы твое, тот же Рим, те же люди, а вроде бы уже совершенно чужое, потому что построено на совершенно иных принципах. И что делать в этой ситуации? Например, если так случилось, что тебя угораздило родиться человеком с принципами. Принять новые реалии? Или продолжать борьбу?

И тут судьба Цицерона особенно показательна. Наверное, при всем желании нельзя было найти в истории Древнего Рима лучшего примера, чтобы продемонстрировать холодную неумолимость исторического процесса.

Вот перед нами человек, обладающий всеми качествами идеального государственного деятеля, человек, который буквально создан для политической борьбы. Однако проблема Цицерона в том, что он плоть от плоти порождение Республики. Он ее символ, ее квинтэссенция. Он гроссмейстер республиканских политических шахмат, мастер хитроумных комбинаций, магистр одновременной игры – одна доска в Сенате, другая доска в суде, третья – среди плебеев, четвертая – в покоях триумфатора… Грамотно проведенные избирательные кампании, хорошо продуманные выступления, политические союзы и партии, закулисные сделки и искусная игра на настроениях плебса – вот его инструменты.

Но беспощадная история, ведет республику Цицерона к неминуемому краху и, словно издеваясь, подкидывает этому идеальному шахматисту таких соперников, с которыми поди поиграй. За первой доской – Гней Помпей Великий, на изящные комбинации отвечает игрой в Чапая. За второй доской – Марк Красс, зазеваешься – чикнет ножичком под столом. За третьей доской – Гай Юлий Цезарь собственной персоной. Этот просто играет по своим правилам, которые, на всякий случай, никому не рассказывает. Попробуй выиграй, Цицерон. Но даже в этой ситуации Цицерон довольно долго умудрялся лавировать.

Цицерон лавировал, лавировал…

Цицерон лавировал так долго и виртуозно, что умудрился заслужить суровое порицание целого нобелевского лауреата Теодора Моммзена, который из своей насквозь имперской Германии 19 века заклеймил бедного Марка Туллия «политическим флюгером» и вообще слабаком. Хотелось бы, конечно, сказать по этому поводу пару слов уважаемому товарищу Моммзену. Но какой в этом теперь смысл.

Цицерон лавировал, лавировал…

Лавировал так, что умудрился пережить весь первый триумвират. Уже и Помпея, и Красса, и Цезаря прибрал к рукам Плутон, а Цицерон все продолжал плести свои комбинации, оставаясь символом Республики в смутные времена, живой иллюзией возможности возвращения старых добрых времен, когда SPQR – это не просто четыре буквы.

Но проблема иллюзий в том, что они иллюзии.

Цицерон лавировал, лавировал, да и вылавировал прямиком ко второму триумвирату. Но эту партию ему было уже не вытянуть. Ведь и Помпей, и Красс, и Цезарь были хоть и блудными, но все же детьми Республики и, разобрав по кирпичику саму Республику, они не тронули ее живой символ. Пусть останется на память. Как старый бабкин самовар.

Однако Марк Антоний и Октавиан Август – люди уже другой эпохи. Холодными глазами Августа на Цицерона смотрела Империя. Империи не интересны все эти политические кружева и комбинации, все эти речи и дискуссии в Сенате. Империя устроена очень просто. Есть Император. Он приказывает. Остальные подчиняются. Всё. Империи не нужны республиканские символы, поэтому если есть необходимость пожертвовать таким музейным экспонатом ради достижения сиюминутной политической цели, то пуркуа бы и не па, как сказали бы галлы.

Финал жизни Цицерона – главная ценность трилогии в ее философском разрезе. Нельзя просто так взять и пережить эпоху перемен, и остаться прежним. Максима про то, что «не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас» - не стоит выеденного яйца. История всегда прогнёт тебя, детка. И ты либо изменишь своим принципам и взглядам и пойдешь за новым пастырем (императором, президентом, партией), молча, как все, либо погибнешь, как Цицерон. Третьего не дано. Это страшная истина. Страшная и очень неожиданная. Для тех, кто любит перемены, но не любит читать исторические романы:)

Однако главный парадокс заключается в том, что именно страшные времена рождают воистину великих людей. Кем остался бы Марк Туллий Цицерон в истории Древнего Рима если бы не был «на дороге застигнут ночью Рима»? Просто сенатором, просто судебным оратором, консулом – всего лишь одним из многих. Именно «ночь Рима» и упорное нежелание покориться ее законам, сделала его тем, о ком спустя тысячи лет люди пишут стихи и книги в тысячу страниц. Конечно, назвать Марка Туллия Цицерона "лучом света в темном царстве" у меня язык не повернется. Хотя бы потому, что республиканский Рим знавал темные времена, а в истории Римской Империи было предостаточно светлых страниц. Однако факт остается фактом, трагическая гибель Республики сделала Цицерона воистину бессмертным.

Что ж, наверное, с этой точки зрения Тютчев был не так уж и не прав.