Цитаты из книги Life Is Elsewhere

...художник существует на свете не для того, чтобы срисовать нечто, а чтобы сотворить на бумаге мир своих линий.

Большая любовь, которая случается внезапно, как удар молнии, сразу освобождает женщину от любых запретов и стыда и она, именно потому, что чиста и невинна, отдается любовнику с той же легкостью, с какой это делает продажная девка.

Ксавер сказал, что дом - это не комод и не птица в клетке, а любимый человек рядом. А потом поведал ей, что у него самого нет дома, вернее, его дом в его шагах, в его ходьбе, в его дорогах. Что его дом там, где открываются неведомые горизонты. Что он может жить лишь переходя из одного сна в другой, из одного края в другой, а если бы надолго оставался в одной обстановке, он умер бы, как умрет ее муж, останься он в шкафу более двух недель.

Дом - это не комод и не птица в клетке, а любимый человек рядом.

Молодость даже не предполагает, какая огромная власть быть молодым.

Искусство черпает из иных, чем рассудок, истоков.

Нежность рождается в минуту, когда человек выплюнут на порог зрелости и в тоске осознает преимущества детства, которых ребенком не понимал. Нежность - это бегство от возраста зрелости. <...> Нежность - это и страх перед физическими последствиями любви; это и попытка унести любовь из царства зрелости (в котором она принудительна, коварна, обременена ответственностью и плотью) и считать женщину ребенком.

О старости он знал лишь то, что это период жизни, когда человек оказывается за чертой своей зрелости, когда судьба уже завершилась; когда уже нечего бояться той ужасной неизвестности, которая зовется будущим; когда любовь, нами встреченная, последняя и достоверная.

С Ксавером никогда не могло такого случиться, ибо у Ксавера не было ни матери, ни отца, а не иметь родителей - первая предпосылка свободы.

Честь — лишь голод твоего самолюбия, Лермонтов. Честь — лишь иллюзия зеркал, честь — лишь театр для ничтожной публики, которой завтра здесь уже не будет.

Он не мечтал о наготе девичьего тела; он мечтал о девичьем лице, озаренном наготой ее тела. Он не мечтал обладать девичьим телом; он мечтал обладать девичьим лицом, которое в доказательство любви отдало бы ему тело.

Девичья голова значила для него больше девичьего тела. В теле он особенно не разбирался (что, собственно, такое красивые женские ноги? как должен выглядеть красивый зад?), тогда как лицо было понятно, и в его глазах лишь оно определяло, красива ли женщина.

Твое лицо — триколор! Глаза, уста, волосы. Это единственный национальный флаг, который принимаю!

Эта мысль не покидала его, когда он смотрел в глаза белокурой; он знал, что не даст втянуть себя в лживую игру, которая временное выдает за вечное и маленькое за большое, не даст втянуть себя в лживую игру, называемую любовью.

Страшно билось сердце, ибо он видел то, что никогда не видел, и понимал, что сейчас увидит еще больше, чему уже никто не сможет помешать.

Мы пренебрегли мастерством рисования, это была ошибка. Прежде всего, мы должны познать мир таким, каков он есть, чтобы потом радикально переделать его

Смерть становится реальной, когда начинает проникать в человека трещинами старости.

Сон для него не противостоит жизни; сон для него жизнь, а жизнь - сон. Он переходит из одного сна в другой, словно переходит из одной жизни в другую.

Материнская любовь ставит на лбу мальчиков клеймо, отпугивающее расположение товарищей

Поэт-лирик не должен ничего доказывать; единственное доказательство - пафос переживания.