Цитаты из книги Темные аллеи

Вероятно, только я один так страшно несчастен во всём этом городе.

И он почувствовал такую боль и такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без неё, что его охватил ужас, отчаяние.

И ни души кругом, только изредка солдаты и бляди.

— И, конечно, скучающая дачная девица, которую ты катал по этому болоту. — Да, все, как полагается. Только девица была совсем не скучающая.

Любовь заставляет даже ослов танцевать.

Одевшись, мы прошли через столовую на балкон, сошли в сад. Сперва было так темно, что я держалась за его рукав. Потом стали обозначаться в светлеющем небе чёрные сучья, осыпанные минерально блестящими звёздами. Он, приостановясь, обернулся к дому: – Посмотри, как совсем особенно, по-осеннему светят окна дома. Буду жив, вечно буду помнить этот вечер.

А всё не ехал, всё откладывал. И шли и проходили годы, десятилетия. Но вот уже нельзя больше откладывать: или теперь, или никогда.

«А зачем все делается на свете? Разве мы понимаем что-нибудь в наших потупках?»

Я совсем не та, что вы обо мне думаете

Она приложила кисть тыльной стороной к щеке

Должно быть, жуткое это было зрелище, вид этого человеческого обломка, который несся среди толпы на своей машине-трещотке, наклонив вперед туловище с завернутыми в одеяло мертвыми ногами, обливаясь потом и все время крича: „Сторонись!“, – а толпа шарахалась в разные стороны в страхе и изумлении от противоположности между жалким видом этого калеки и тем ужасом, который вызывало одно его имя!»

Когда совсем падаешь духом от полной безнадежности, ловишь себя на сокровенной мечте, что все-таки настанет же когда-нибудь день отмщения и общего, всечеловеческого проклятия теперешним дням. Нельзя быть без этой надежды. Да, но во что можно верить теперь, когда раскрылась такая несказанно страшная правда о человеке?

Выносил из лавки Егорка, подручный, мучные мешки и начинал вытрясать их. Макушка клином, волосы жёстки и густы — «и отчего это так густы они у дураков?» — лоб вдавленный, лицо как яйцо косое, глаза рыбьи, выпуклые, а веки с белыми, телячьими ресницами точно натянуты на них: кажется, что не хватило кожи, что, если малый сомкнёт их, нужно будет рот разинуть, если закроет рот — придётся широко раскрыть веки.

Подымая тучи пыли, гнали лошадёнок пьяные мужики, возвращавшиеся с ярмарки, — рыжие, сивые, чёрные, но все одинаково безобразные, тощие и лохматые. И, обгоняя их гремящие телеги, Тихон Ильич мотал головой: — У, нищеброды, пропади вы пропадом!

Легче было бы спать не в духоте, на перинах, а на воздухе, под навесом амбаров. Но Настасья Петровна боялась: — Подойдут собаки и голову нанюхают...

Вообще еще раз скажу: изумительно убожество человеческих суждений!

Генрих проснулась и шепотом попросила опустить штору. Он опустил и лег в ее тепло, под одеяло. Она положила голову на его плечо и заплакала.

Она становилась сомнамбулична, шла, клоня голову на мое плечо.