Ленка-пенка

Из старорежимных, графиня: «Держитесь дети. Ведь, в конце концов, вы тоже петербуржцы…»

Одиннадцатилетняя девочка пытается выжить в блокадном Ленинграде.

Наверное, не многие из нас стали бы есть пряник, который чтобы разломать на кусочки надо применить стамеску и молоток. Проще выбросить и купить посвежее… Многие из нас, да наверное большинство, никогда не поймут стариков, которые никогда не выбрасывают хлеб… А вы знаете, что существуют заменители еды, которые в мирное время съедобными не считаются. Столярный клей просто надо сначала в течение суток размочить, а потом долго варить – получается такой красивый янтарного цвета, густой и почти как сметана суп. Еще есть обойный клей, корешки книг, разные портфели, ботинки, ремни. Только все это надо правильно готовить и тогда можно есть. А суп – это просто чуть теплая подсоленная вода с отрубями, а вот дрожжевой суп пахнет мылом. А еще есть сладкая земля. Просто когда продовольственные Бадаевские склады горели, сахар расплавился и растекся по земле. Когда с едой совсем плохо стало, люди собирали растекшийся сахар по земле, вместе с землей конечно. Такую землю нужно залить водой и долго варить. Потом дать отстояться. Сама земля осядет на дно, а вода будет сладкой и ее можно пить. Вот только вода из снега совсем плохая, а на Неву по воду в тридцатиградусный мороз ходить очень трудно....

Холод, нечеловеческий холод - буржуйки ведь есть не у всех, да и тепло от буржуйки недолгое, а прожорливая буржуйка какая – столько дров надо, уже и мебель разошлась и книги, и где взять дрова непонятно. Да еще и вши – и откуда только взялись? Наверное, потому, что ленинградцы не мылись месяцами. Но есть неплохой способ уменьшить их количество: разложить на столе одежду и простучать все швы молотком - правда раздетым в мороз быть очень холодно, но вшей хоть ненадолго становится меньше.

Санки, санки, саночки, такие тяжелые саночки - транспорт для умерших. Счастливчики – те люди, которых хоронили. Умерших не успевали убирать – даже на Невском! Вывозили в грузовиках стоя поставив на ноги плотно-плотно и обвязывав веревкой, чтобы не вываливались. Мужчины, женщины – все вперемежку. Между взрослыми воткнуты и дети. Многие умирали семьями и так оставались в своих квартирах до весны. Ведь умирают и выживают семьями!

ВСЕ ЭТО БЫЛО! ПОМНИТЕ!

«Прожил еще один день, покушал хлеба, чтобы не умереть ночью – вот и победил фашистов еще раз. И так день за днем, день за днем».

Войну не оценить - переживания, чувства, утраты... Но можно поставить оценку тому, как о ней сказано. И, к сожалению, существует не так редко, как хотелось бы, тенденция использования чувств читателя или зрителя относительно беды, которую невозможно забыть, - проще именуемая спекуляцией. На мой взгляд, просто грешно использовать войну как повод для хайпа, который однозначно получает автор, решивший сыграть на неминуемо возникающих переживаниях и сочувствии. Лучше никакого пиара, чем черный, такой...

Сергей Арсеньев не погнушался попыткой проманипулировать теми, кто читает "Ленку-пенку", снабдив сюжет неприкрытыми картинами трагедии, сделав главной героиней ребенка - одиннадцатилетнюю девочку, показав во всех красках ужасы войны. Только вот не учел он, что история вызывает когнитивный диссонанс - повествование жутко наивно звучит, ведь рассказчица девочка, но пронизывается откровенными образами жестокости, уже даже не циничностью, а кощунственным отношением к происходящему одиннадцатилетки и совершенно странной для нее руганью.

Какая-то колбаса лежит на дороге. На неё зачем-то надели женскую туфельку. И тут я её узнала. Это не колбаса. Это оторванная нога тёти Веры. Это её туфелька! А потом мне стало плохо. Повернувшись к Сашке, я с рёвом обняла его и уткнулась ему в плечо. Он хоть и гад, но в этой толпе единственный человек, который мне хоть как-то знаком. И я стояла рядом с Сашкой, обнимала его и ревела. А он одной рукой обнимал меня за плечи, а другой гладил по голове и говорил, что всё будет хорошо. На земле же с широко открытыми глазами лежала тётя Вера. У неё не было нижней половины тела. Это была она, но лишь до пояса. Дальше не было ничего. А невдалеке лежали два мёртвых ребёнка тёти Веры. Двое детей, которых она так и не успела родить… Суки. Суки бля*ские. Они её убили. Так я обещаю, что за это решу все задачи из нашего задачника. Все-все. Не те, что задают нам, а вообще все, сколько есть их там. Даже которые со звёздочками —тоже решу! Назло фашистам! Я прошла мимо. Им не помочь. А мне нужно было идти в школу кушать суп. Меня дома братья ждут. Я просто просрала их. Сказал —как в лужу пёрнул.

А теперь объясните мне, что хотел донести автор столь вышибающими из настроя на ад Великой Отечественной пассажами? Девочка Ленка с одной стороны еще совсем мала, что видно по манере изложения, с другой - абсолютно бесчувственна - ведь первой мыслью после увиденного в первой цитате зрелища у нее было то, как можно учить уроки, пока фашисты стреляют, с третьей, наоборот - так эмпатична, что матерится как извозчик (защитная реакция), хотя ей это не свойственно, от боли утрат, а с четвертой - настолько "зрела", что лучше всех знает, как и что надо делать в создавшейся ситуации, решая, кто, что и куда, совершает прям-таки подвиги, когда, например, спасает из затапливаемого подвала детей... Что за странный и отторгающий образ героини? Ее не хочется жалеть, ей не сочувствуешь, от нее впадаешь в неприятный шок - или таким образом Арсеньев наоборот хотел снизить уважение к тому, что пережили люди во время войны (ведь именно так начинает восприниматься она через призму странного персонажа)?

Конечно, ничего нового о блокаде из этой книги я не узнала. Это просто ещё одна пронзительная история об украденном детстве. История о детях блокадного Ленинграда. Страшная. Горькая. Невозможная. Счастливые крепкие семьи, которые становятся всё меньше и меньше. А то и совсем исчезают с лица Земли. Забалованные хулиганистые ребятишки, которые не могут ходить от слабости и голода, но так трогательно заботятся друг о друге. Молодые здоровые мужчины, которые не могут ничего сделать, когда в осажденном городе умирают их близкие. Жалко, что Гитлера можно только один раз убить!(с) Ох, как же я с этим согласна!

Это повесть современного писателя. Не отпускает тема. Волнует и тревожит. И болит. Очень уж много жертв там было. Слишком много. Такое нельзя забыть. И прощать нельзя! Надо помнить.