Цитаты из книги Мои родители

Как-то вечером в начале августа 1971 года- когда я был в Нехайм-Хюстене, горнопромышленном поселении Рура, - минуя металлические рельсы, я выхожу из манежа, и вытоптанное лошадьми песчаное покрытие превращается в рыхлую, мягкую землю расстилающегося передо мной поля. Солнце садится. Натер ли я перед этим ноги? Или же дешевое белое вино, попав в пластиковые стаканчики, превращается вдруг в очень хорошее? Я иду босиком по вскопанной земле, ступая по растрескавшимся верхушкам больших комьев и проваливаясь во влажные глубины борозд, сухая земляная пыль покрывает ступни, и грязь счищается. Земля массирует мои ноги. Все это будто крещение, земля будто выводит меня к новой жизни, к жизни чувственной. Я поднимаю голову, красное небо втекает мне в вены.

Я иду на кровать в своей комнате, слышу, как возвращаться с пляжа родители, говорю им, убитый, что потерял ключи, говорю, что вероятно, обронил их на площадке, когда играл в шары. «В шары? - Но с кем? Ты ведь никого здесь не знаешь...» Я отвечаю ему, что с тем мальчиком. Тогда отец говорит: «Все это закончится каким-нибудь преступлением! Или сифилисом!» Мы идем искать ключи, роя мысками песок там, где я играл, и ничгео не находим; в тот момент, когда отец в замешательстве говорит, что нужно пойти к владельцу за дубликатом, я нахожу ключи в одном из карманов, который, конечно же, проверял, но почему-то не заметил. Мы возвращаемся с отцом на площадку играть в шары. Вечером мы втроем ужинаем на террасе одного из ресторанов неподалеку. К концу ужина тот мальчик уже кружит поблизости. «Сколько ему лет?» - спрашивает отец. «Шестнадцать». «Вот видишь!» - говорит мать. Тогда отец произносит: «Мальчики - это, конечно, хорошо, но девочки еще лучше!» Я подхожу к мальчику, мы в темноте направляемся к дороге на маяк.

Матери снится, что она вместе со мною взрослым отправилась на поиски меня - кого мальчика, что мы вместе расспрашиваем людей, не видели ли они этого ребенка, спрашиваем официантку, не требовал ли он у нее лимонада, спрашиваем лошадей в манеже, не заходил ли он к ним, спрашиваем волны, не утонул ли он в них.

Ненависть, высказанная в посвящении книги, была, конечно, наигранной.

Отец ушел в море, вверившись штормовому ненастью, с цепочкой на шее. Он исхудал. Кораблем правил скелет, на шее его висела цепочка.

Запись, сделанная с трехнедельным опозданием: слишком волнительный обед с матерью. Она думает, что умрет и приехала в последний раз в Париж увидеть детей, однако об этом она не говорит. Она говорит вот что: «Знаешь, я тобой очень горжусь, горжусь тем, что ты для себя выбрал, горжусь твоим мужеством, твоей выдержкой в борьбе с одиночеством».

Когда уже пора расходиться, она на пороге, словно бы безразлично, выпаливает то, о чем весь обед молчала, о чем она не решалась сказать, но, может быть, думала, если я не скажу сейчас, то больше никогда не смогy сказать: «Я бы так хотела лежать на твоей кровати, не двигаясь, ничего не говоря, чтобы не отвлекать тебя, а ты бы в это время писал за столом в соседней комнате...» Невероятное переживание.

Несколько лет спустя Ле Аль снесли, скотобойни перенесли в Виллет. Однажды отец будит меня в непривычное время, когда мать и сестра еще спят, и уводит с собой. Неприятный зимний рассвет, все вокруг серое, одинаковое, мы идем по каменному полу, И внезапно я замечаю, что по сточной канавке течет кровь, шум колес все ближе, на веревках тащат скот с завязанными глазами, отец хватает стальной пистон и рассказывает, что теперь убивают вот так, прижав пистолет к голове, - «Горло больше не режут, как делали евреи», - говорит он мне, и я чувствую холодный пистон у лба, стальной стержень в металлической стружке выбивает мои мозги. Иногда я буду просыпаться по утрам в тот час, когда бьют скот, несчастный, я буду ждать агонии.

Мне страшно, я кричу. Мать садится у изголовья. Она склонилась надо мной, я вижу ее лицо и различаю в нем будто какое-то спасительное уравнение. Мне нужно как можно быстрее поцеловать ее губы или будет даже лучше, если она поцелует мои, лишь это касание может вернуть меня на мое место в пространстве, в мире, в жизни. Если же мать не хочет поцеловать меня в губы, мне остается лишь выброситься из окна. Я заклинаю ее: бред мой ее пугает, она удаляется, я чувствую, что она что-то говорит о своей боязни отцу. Я не могу выброситься из окна: мать закрыла его, она даже опустила шторы. Тогда я подымаюсь и иду в коридор, я сдавливаю руками глаза и, ударяясь о стены, ничего не видя в наступившей темноте, где проносятся искры, мелькают ловушки, возникают светящиеся чудовища, я направляюсь к ванной, к единственному в квартире зеркалу: мать отказывается поцеловать меня в губы, теперь у меня остается единственное средство- увериться в том, что у меня есть собственное лицо. Я на ощупь отыскиваю выключатель, зажигаю свет, животом чувствую, что касаюсь холодной раковины под зеркалом, и открываю глаза: я узнаю себя и обретаю под ногами почву людей разумных.

Сюзанна рассказывает, как моя мать-когда она проездом в Париже - указывает на ка- кую-нибудь вещь (к примеру, на маленького бронзового Вакха), говоря, что хотела бы унаследовать ее после смерти Сюзанны. Сначала я говорю Сюзанне, что «это отвратительно», а потом в более общих чертах говорю о своем желании - которое никак не соотносится с тем, чтобы получить наследство,— Поселиться после eе смерти в ее квартире. Потом опять думаю том, что сказал о матери, и спохватываюсь. Она настолько витает в облаках, что владеть чем-либо -это она может по- думать. Затем мне приходит мысль, что я сам словно целое состояние, что дети, для нее как правило, служат родителям жизненным капиталом, которым те управляют, и странно: несколькими днями позже я нахожу в «Дневнике» Кафки схожее наблюдение.

На Пасху мы планируем отправиться в Рим, Жан-Франсуа занимается организацией поездки в Париже, звонит или пишет мне, как продвигаются у него дела. Незадолго до отъезда я заболеваю, и отец, проведя несколько дней в ажитации, церемонно вызывает нас с матерью в гостиную. Он говорит мне: «Эрве, ты не можешь поехать в Рим, я осведомился в судебной полиции о твоем приятеле Жане-Франсуа и должен тебе сообщить: он педераст». Я лишь успеваю сглотнуть слюну и говорю: «Я тоже». Тогда мать, с воплем ужаса, вновь разыгрывает ту же притворную сцену с обмороком, которую испробовала на перроне вокзала на глазах сестры: «Забеременевшая в шестнадцать лет дочь и сын педераст! Чем я так прогневала Бога?»

Когда мне исполнилось четыре или пять, я представляю себе в полусне некое подобие заведения для удовольствий, похожее на серый заводской цех, где раздеваются мужчины, чтобы занять места каждый в своем стеле, там и охватывает огонь наслаждения, члены им лижут языки пламени.

*** Однажды в аптеке моей двоюродной бабушки служащая, что уже дала мне будоражащий бювар, на котором в зеленом облегающем трико нарисован дьявол - он пышет огнем и прижимает к себе компресс, что, кажется, доставляет ему наслаждение, - возможно, именно он и навеял мне давний сон о залах, где в языках пламени получает удовольствие.