Жизнь взаймы
Очень горькая книга. Повествование, казалось бы, обрывается в относительно благоприятный, если таковые вообще были в этой грустной истории, момент для Республики, осенью 1937-го, Мадрид отстояли, коммунисты создают Народную армию, есть какие-то перспективы, но дело не в этом. Книга, как обычно, больше говорит нам об авторе и его обстоятельствах, чем об Испании. И в этом свете меня поразили эти самые обстоятельства и то, как они выглядят под определенным углом зрения.
В советских 30-х был короткий и, вероятно, на самом деле не существовавший момент «жить стало лучше, жить стало веселей». Не существовал он в том плане, что гаечки начали закручивать уже после убийства Кирова, поэтому московские процессы хоть и стали кульминацией, но не появились из ниоткуда. Но момент эйфории был, он оставил множество следов, в том числе и «Испанский дневник» Кольцова.
Корректным сравнением будет Одноэтажная Америка Ильфа и Петрова. Книга Кольцова насыщена такой же уверенностью в преимуществах советского строя, таким же живым, ярким юмором и такой же пробивающей все преграды любовью к людям. Шокирующее сочетание оптимизма в страшные времена, оптимизма, который кажется автору предельно оправданным предыдущими успехами и чудесными спасениями, которые превратили первую страну социализма из отсталой аграрной страны в промышленного гиганта, чья продукция превосходит или на равных противостоит технике фашистских держав, беззастенчиво вмешивающихся в гражданскую войну в Испании на стороне местных фашистов.
При этом интереснее не большие обобщения, а сам этот бушующий мир, в который с разбега окунается Кольцов по прибытии в Испанию. Он очень критичен к крикливости и яркой позе, но безмерно любит этих людей. Я с удивлением понял, что его переводчица в Барселоне – это та самая Марина Хинеста с той самой знаменитой фотографии Гражданской войны в Испании, что кочует с одной обложки на другую. И если верить Кольцову, это был совсем не единственный раз, когда она держала в руках винтовку, как она сама потом утверждала.
Марина Хинеста, 21 июля 1936-го года
Вокруг Кольцова какое-то невероятное количество любопытных людей. Французские летчики-добровольцы, испанские коммунисты, интербригадовцы, политики, Эренбург, Толстой и Залка, Кармен и Хемингуэй. Последний в качестве ответной любезности создал в «По ком звонит колокол» Каркова, который во всем на Кольцова похож. Но при этом Кольцов продолжает фокусироваться на простых испанцах, на том, что это их война, их дело – победить фашизм, чтобы жить.
Сама книга удивительно много говорит даже в композиционном плане. Первые месяцы – это буйство, карнавал, но постоянное отступление, подход к краю пропасти, заметки короткие, дни летят. Мятежники севера и юга соединились, республиканцы осаждают Алькасар, фашисты сняли осаду и идут на Мадрид. А потом ритм меняется, Мадрид в осаде, правительство бежит в Валенсию, заметки каждого дня удлиняются, происходит чудо спасения – коммунисты и Миаха удерживают столицу в боях с маврами и фашистами. В 1937-м заметки короче, людей в них меньше, политики больше, политики более мрачной, с ПОУМ, осуждениями оппонентов и каким-то куда более мрачным тоном на фоне даже страшных первых дней осады Мадрида.
Возможно, это просто предчувствие, ведь короткий момент эйфории разбился об уровень подготовки врага, а события дома перестали радовать. Но грустнее всего было читать о советских военспецах. Кольцов не мог писать о них открыто, но он крайне симпатично нашел выход из этой ситуации. Он обращается к ним, используя их nom de guerre, Антонио, Тимотео, де Пабло, но говорит с ними явно на русском языке, используя специфические русские обороты, а иногда обсуждает и более узнаваемые вещи, вроде конкретной улицы в Ленинграде. При этом у самого Кольцова есть не просто псевдоним, а альтер эго, Мигель Мартинес, так он называет себя в тех эпизодах, когда ведет себя не как корреспондент «Правды», а как боец и комиссар.
Страшно горько читать про то, как гибнут наши летчики и танкисты, Симон-Осадчий или Антонио-Тархов, страшно читать как их хоронят без таблички, а Кольцов берет себе ключ от ячейки как самый ближайший родственник из доступных в Мадриде. А еще страшнее читать и понимать, что те, о ком пишет Кольцов, арестованный вскоре после возвращения из Испании, сами будут арестованы вскоре после возвращения, а если не после возвращения, то в 1941-м, как Рычагов/Паланкар и Павлов/де Пабло. В этом жутком списке огня по своим Поль Матисович Арман и Манфред Штерн. Только что им присваивали ГСС за подвиги на испанском фронте, а глянь, ситуация поменялась, их арестовывают и многих ликвидируют. Что-то страшное надломилось у нас в начале 1937-го, каким бы закономерным это не казалось в ретроспективе с упоминавшимся уже убийством Кирова.
В этом плане «Испанский дневник» предельно честен. Автор его пал и ничего не переделывал, поэтому это мгновенный снимок и нас, и международного положения тогда. Кто-то потом скурвился, как комиссар интербригады Залки Реглер, кто-то, как баск Хуан Астигарравия, был подвергнут остракизму за сдачу Страны Басков Франко в 1937-м, уехал в Латинскую Америку, двадцать лет жил на Кубе (1959-1979), а потом был прощен и оказался приличным человеком. Но тогда никто не знал ни своей судьбы, ни судьбы СССР и Республики.
Казалось, что все идет в правильном направлении. Чкалов долетел и восславил нашу страну. Советские танки крайне хорошо показали себя на фронте, а И-16 доминирует в небе Мадрида, наши военспецы показывают великолепные результаты. Фашистов можно бить, даже кадровые итальянские дивизии. Автор шутит, открыто говорит о проблемах, но верит в прогресс и людей. Что делать с его верой, которая так печально обманет его? Больше не верить людям и в прогресс? Или верить в то, что свернуть на ту дорожку, что показалась, поманила, но не реализовалась, все же можно и лучший мир возможен?
P.S. В книге Кольцова много Франции. Поражение в 1940-м стерло Францию как большого игрока, но в межвоенный период она казалась важнейшим победителем в Первой мировой, поэтому к ней апеллировали, взывали, на нее надеялись. Ее Народный фронт, казалось, что-то обещал, но обещания оказались пшиком. Кольцов несколько раз проникал в Испанию из Франции, и его авантюрные заметки о пересечении границы и о местных фашистах добавляют атмосферы к удивительному миру 30-х. Что-то похожее можно найти в относительно известном советском фильме «Бархатный сезон», хотя там действие происходит несколько позже, но этот странный карнавал во время войны и там шокирует.
P.P.S. Как прекрасен авторский юмор, как он мягок, как любит женщин и людей труда. Его юмор так уместен и так хорош, что я постоянно занимался выписыванием цитат из книги. Талант – это удивительно, и опять злая судьба заставляет скорбеть о потерянном, огонь по своим – это чудовищно.
P.P.P.S. Всегда любопытно видеть отражение и влияние нашей культуры - в Испании Кольцова смотрят "Чапаева" и "Мы из Кронштадта", интернациональные части празднуют 23 февраля, а 7 ноября 1937-го отмечают в Мадриде на государственном уровне.
P.P.P.P.S. Оказывается, слово "очередь" поменяло управление, сейчас говорят "очередь за чем-то", а Кольцов упорно использует "очередь на что-то".
41 понравилось
