Цитаты из книги Окаянные дни

Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, - всю эту мощь, сложность, богатство, счастье...

Ожидания! Жизнь вообще есть почти постоянное ожидание чего-то

Все это повторяется потому прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций - бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна.

Люди спа­са­ют­ся толь­ко сла­бос­тью своих спо­соб­нос­тей, — сла­бос­тью вооб­ра­же­ния, вни­ма­ния, мыс­ли, иначе нель­зя было бы жить. Тол­стой ска­зал про себя однаж­ды: — Вся беда в том, что у меня вооб­ра­же­ние нем­ного живее, чем у дру­гих… Есть и у меня эта беда.

Блок открыто присоединился к большевикам. Напечатал статью, которой восхищается Коган (П. С.). ... Песенка-то вообще не хитрая, а Блок человек глупый.

Всю жизнь работал, кое-как удалось купить клочок земли на истинно кровные гроши, построить (залезши в долги) домик - и вот оказывается, что домик "народный", что там будут жить вместе с твоей семьей, со всей твоей жизнью какие-то "трудящиеся". Повеситься можно от ярости!

Впрочем, почта русская кончилась уже давно, еще летом 17-го года: с тех самых пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился "министр почт и телеграфов..". Тогда же появился впервые и "министр труда" - и тогда же вся Россия бросила работать

Жены всех комиссаров тоже все сделаны комиссарами.

Рассказывал, как большевики до сих пор изумлены, что им удалось захватить власть и что они все еще держатся: – Луначарский после переворота недели две бегал с вытаращенными глазами: да нет, вы только подумайте, ведь мы только демонстрацию хотели произвести и вдруг такой неожиданный успех!

22 февраля

Утром горестная работа: отбираем книги – что оставить, что продать (собираю деньги на отъезд).

Жена архитектора Малиновского, тупая, лобастая, за всю свою жизнь не имевшая ни малейшего отношения к театру, теперь комиссар театров: только потому, что они с мужем друзья Горького по Нижнему.

– Вы домой? – говорю как-то писателю Осиповичу, прощаясь с ним на улице. Он отвечает: – Отнюдь! Как я ему растолкую, что так по-русски не говорят? Не понимает, не чует: – А как же надо сказать? По-вашему, отнюдь нет? Но какая разница? Разницы он не понимает. Ему, конечно, простительно, он одессит. Простительно еще и потому, что в конце концов он скромно сознается в этом и обещает запомнить, что надо говорить «отнюдь нет».

В мире уже тогда произошло нечто невообразимое; брошена была на полный произвол судьбы – и не когда-нибудь, а во время величайшей мировой войны – величайшая на земле страна… оборвалась громадная, веками налаженная жизнь и воцарилось какое-то недоуменное существование, беспричинная праздность и противоестественная свобода от всего, чем живо человеческое общество.

Откуда это равнодушие? Между прочим, и от ужасно присущей нам беспечности, легкомысленности, непривычки и нежелания быть серьёзными в самые серьёзные моменты.

Вот заметка 22 февраля 15 года:

– Наша горничная Таня, видимо, очень любит читать. Вынося из-под моего письменного стола корзину с изорванными черновиками, кое-что отбирает, складывает и в свободную минуту читает – медленно, с тихой улыбкой на лице. А попросить у меня книжку боится, стесняется… Как жестоко, отвратительно мы живем!

Теперь, несчастные, говорим о выступлении уже Японии на помощь России, о десанте на Дальнем Востоке; еще о том, что рубль вот-вот совсем ничего не будет стоить, что мука дойдет до 1000 р. за пуд, что надо делать запасы… Говорим – и ничего не делаем: купим два фунта муки и успокоимся.

В вечерней газете – о взятии немцами Харькова. Газетчик, продававший мне газету, сказал: – Слава Тебе Господи. Лучше черти, чем Ленин.

Они решили перерезать всех поголовно, всех до семилетнего возраста, чтобы потом ни одна душа не помнила нашего времени.