Прочтѣние этай книги можно спокойно отнѣсъти к малѣнькаму житейскаму подвигу - томикъ Быкова идѣален для быстрого заполнѣнiя пространства в книжнамъ шкапчике, и наверняка будетъ рѣкомендован для инквизiторских пытакъ в некотарых отделахъ правоохранитѣльныхъ органов. Чѣстно говоря, меня после прочтенiя этай книги и без физичѣскаго воздѣйствiя здорово ушатало. Несомненно, культурный чѣловекъ, подобно мне, повидавъшiй на своем вѣку и Джойса, и Толстого, не должен даже задумываться о влиянии толщiны книгi на ее усвояимость, но, как известно, тѣм больше шкаф, тѣм громче падаетъ. Однако жъ, Быковъ хорошо поработал, из ничего родив сюжетъ и массу пѣрсонажей, расписав жизни и судьбы людей; повод для этого нашелся, но достаточно спорный - упраздненiе орфографiи, хотя он не всѣгда вяжѣтся с разношѣрстнай концѣпцией сѣго романа. Разбiрая композiцию произведения и вчитываясь в смысл, потихонечку начiнаешь понiмать Лѣнiна ("Ваша интеллiгенция - дѣрьмо, батенька!"). Язык красiв, понятен, мысли витиѣватыя, доступныя, но все это сыпѣтся как из рога изобiлия и приѣдаѣтся уже к сотой странице, а вѣдь это еще даже не чѣтвертушка книги; объем дополняютъ различные споры пѣрсонажей третьей стѣпени важности, отчего сразу же вспомнiлось старое интервью Быкова, где у него журналiстъ (антихристъ газетный) прямо спросил, правдiва ли прiчастность писателя к графоманской срѣде, возможно для поддержания пѣрца беседе. Что точно ответил Быков тоже не помню, но налiчие слов ради слов и прѣдложений ради прѣдложений, без какой-то прямой необходiмости в концѣпцiи, немного заставляет подвiснуть на совершѣнно не нужных деталях, и даже прямота писатѣля, прѣдлагавшего вначале книги читать не все, а важными отрывками, положенiе не спасаетъ. Смысл написанного романа не совсем понятен - ставшие маргiналами после отмены орфографiи всякие филололаги и профессура, Елагiнский дом, культура и рѣволюция, прости Хосподь маю душу грѣшнаю, - это все забавно, но в смысловом винѣгрете приходится вымучивать не только чтѣние, но и его понимание. Слишком много смысла. Слишком мало фантазiи. И вообще, книга напiсана неканонiчно

Этого Быкова я читала по рекомендации - и лучше бы не делала, а дочитывала свой триллер про загадочное убийство какой-то невнятной девицы в красном шарфе, все бы целее была. Я как-то свыклась с мыслью, что Быков-поэт - да, а Быков-прозаик - не ко мне, не про меня и вообще уберите, кто читает эту невнятную прозу с заметными швами и прочим. "Орфография" - ужасно достойный роман. Он такой толстенький, такой уютный в худшем смысле этого слова: то есть ты зашел, сел, тебе чай налили радушные хозяева, вазочку с вареньем придвинули, а потом избили поленом и выбросили на мороз. И все это, знаете, не со зла - а ну просто время такое, дружочек, кишки на месте и на том спасибо сказать не забудь. Вообще ждать от книги о 1917-1918 гг. оптимизма и какого-то жизнеутверждающего пафоса - это только я могу. Видимо, как с "Хождения по мукам" у меня возникло мнение, что можно вывернуть - так никуда и не девается. Тут даже хуже, чем в "Циниках" - во-первых, ты уютно прикрываешься цинизмом главных героев как щитом: шарахнуть шарахнет, но не насмерть, а так, неприятный кровоподтек. Во-вторых, там эта гибельность, ну, о которой еще Пастернак здорово писал:

Ты – благо гибельного шага, Когда житье тошней недуга, А корень красоты – отвага, И это тянет нас друг к другу.

Решительно знаю, что все это к "Циникам" весьма условно применимо, но рецензии - штука такая: о чем хочешь - о том и пишешь. Но в целом, от книги Мариенгофа у меня именно такое ощущение: красивое и отважное самоубийство, как в какой-то из многочисленных книг об упадке Римской империи, когда у героев и выход-то один - вскрыть себе вены и умереть достойно. Афродита давно перестала интересоваться яблоками, что ты, Гомер, вот кровь - это куда послаще и поверней. У Быкова же в "Орфографии" есть момент, когда читатель выдыхает и думает: "А вдруг - устроится". Времена были мифические, сказочные, сказки страшноватые, но не могли не подчиняться законам Проппа и отбиваться от Афанасьева, корпус текстов был могуч - да и по каким-то законам надо было существовать. Всем ясно, что избушка Бабы Яги - штука двойственная, но кто-то из нее выходил относительно целым и приходил куда следует. Только вот тут нельзя прийти куда следует - да и целым прийти никуда нельзя. Мертвецы тоже весьма успешно ковыляют и даже исполняют указания власти, а все живые то изгнаны, то убиты, то просто будут ждать своего часа; просто потому, что не осознать, как катится этот маховик и как хрустнут под ним все, кто не способен превратиться в таракана, вошь, мокрицу - ну или не хрустнут, уцелеют, чтобы потом сойти с ума и отчаяться и видеть в блеске красных звезд не сияние новой власти, а именно что вот все это кровавое, но не то, что бьется в жилах и поет, а что растеклось на снегу, на мосту и вызывает лишь отчаянное желание сжать голову и завыть. Все, кажется, перемололось: и любовь, и совесть, и прочие глупые слова, которые когда-то встречались не только в книжках, но и в разговорах, а теперь перестали. Ну, впрочем, а чего вы хотели. Это не только же про 1917 год - просто там декорации узнаваемые. Это всегда - погреби эпоху да рук не замарай? Решительно невозможно.

Это грустная феерия и трагикомическая фантасмагория, смех сквозь кашель. У Кустурицы есть «Андеграунд», у Быкова – «Орфография»… И это не об орфографии, а о стране и людях. Магический реализм латиноамериканских писателей сломал мою способность прямого восприятия воспринимаемого, я уже не могу просто читать то, что написано, я вычитываю что-то другое. Фантастическое без фантастики, аллюзией на «Собачье сердце» Булгакова. Бестиарий героев, галерея типов, сонмы характерных персонажей – автор понапихал в книгу, не побоюсь этого пафосного сравнения, всю большую литературу какого-нибудь малого народа. Роман перенасыщен смыслами, охватить всё сразу мне не по силам, напишу о чём-нибудь.

У книги прекрасная аннотация, что крайне редко в наши суровые времена, дезориентирующая читателя. Орфография Дм. Быкова – не аллегория свода нравственных законов, а метафора человека. А Ѣ не пытается найти своё место в стремительно меняющемся мире, он просто свидетельствует свою иномірность этому міру и его несёт течением жизни, просто несёт, иногда он выбирает течения, наименее дискомфортные и всё. Ѣ не борется, не сопротивляется, он свидетельствует. Интересный персонаж, впечатляет география мытарств: Петроград-Гурзуф. О, в моей жизни тоже случился Крым и это было прекрасно, в романе Гурзуф – лёгкая, насколько это возможно в аду, абсурдная и непредсказуемая Страна Чудес, где Белый Кролик может захватить власть, Чёрная Королева оказаться за решёткой, а Чеширский Кот петь арии для революционных матросов: анархисты, «украинские сепаратисты», большевики, какие-то просто авантюристы – калейдоскоп сказочный сменяющих друг друга правителей, с готовыми программами, планами по захвату міра и эвакуационным выходом в случае мирового пожара.

Фантазма автора о Елагинской и Крестовской коммунах сюжетообразующа, поражает смелостью, честностью, добросовестностью изображения и абсолютной достоверностью. Крайне интригует угадывание в персонажах книги реальных носителей «серебряного века», Корабельников-Маяковский (ну, красивая же аллюзия!), Ахшарумова-Ахматова (?), Хламида-Горький, Грэм-Александр Грин (ещё один оригинальный полунамёк)… Но героев столько, что попытка всех сосчитать ни к чему не привела. Кого ещё описывал автор? Софья Парнок там была? Черубина-де-Габриак, Владимир Нарбут, Велимир Хлебников (Мельников?), Максимилиан Волошин? Точность упоминания. Именно точность. Каждый автор стоит перед выбором – кого из огромного списка значимых имён вспомнить. И выбор Быкова безупречен – Розанов и Гаршин. А если Гаршин, то именно «Attalea princeps». Интересен пассаж Быкова о том, что если бы Лев Толстой дожил до революции, то он бы её просто не заметил. Это красиво и очень похоже на Толстого. И да, ходуны-толстовцы и легенда о мнимой смерти Толстого - за это многое можно простить...

В книге многое поражает, удивляет в хорошем смысле. Метафора «тёмных» - пугающая, поражающая точностью и инфернальностью. Это удачная находка автора, параллелится с «Отягощёнными злом» братьев Стругацким, только с ещё большей безысходностью. Два противоборствующих лагеря интеллигентов-гуманитариев – это сильно. Не враждующие армии, учёные-филологи, весь абсурд ужаса настоящего в бессмысленном и беспощадном противостоянии филологов, журналистов и писателей, с сопутствующими перебежчиками туда-сюда, предательствами, невозможностью компромисса. И бойня учёных на свадьбе (опять Кустурица!) – бессмысленная мясорубка жизни. Книга заставляет думать, мучаясь, стараться понять.

Мне не всё понравилось в книге. За нейтральной авторской подачей текста стоит авторская позиция, которую я не разделяю, но это не раздражает. Раздражают «пророчества» персонажей – исторически сбывшиеся и несбывшиеся. Автор пишет из современности, он уже знает и пророчества его героев выглядят несколько неоткровенно. В антинигилистическом романе или в антиутопии, например, все попадания – прозрения, в данном случае – просто знание автором истории. Нечестно, просто не надо было пророчеств. Ну, по гамбургскому счёту, книга должна бы быть написана в старой орфографии. Именно орфография в книге осталась недокрученной, столько всего можно было понапридумывать, дух захватывает… Это было прекрасно. Удивляющая книга.