Цитаты из книги Избранное

Когда Моргана Ротшильд взглянула на него, лучась улыбкой он улыбнулся в ответ, как только мог лучисто. Но эта бровь, черная сплошная бровь, увы, бровища не исчезла; он не мог, не мог отвлечься от нее, как ни старался. Размягчение оказалось недостаточным. Возможно, если бы он сидел между Джоанной и Фифи... По третьей стали пить. "Пью за близость Его Пришествия!" — объявила Моргана, чья очередь была пускать чашу по кругу. Объявила громко, ликующе. Выпила и передала Бернарду. "Пью за близость Его Пришествия", — повторил он, искренне силясь ощутить близость Высшего Организма; но бровища чернела неотступно, и для Бернарда Пришествие оставалось до ужаса неблизким.

"...назначение жизни состоит не в поддержании благоденствия, а в углублении, облагорожении человеческого сознания, в обогащении человеческого сознания, в обогащении человеческого знания. И вполне возможно подумал Главноуправитель, что такова и есть цель жизни..." "...нам надо заботиться о стабильности. Мы не хотим перемен. Всякая перемена - угроза для стабильности..." "...Не одно лишь искусство несовместимо со счастьем, но и наука. Опасная вещь наука; приходится держать ее на крепкой цепи и в наморднике..." "...Счастье - хозяин суровый. Служить счастью, особенно счастью, гораздо труднее, чем служить истине..." "...За счастье приходится платить..." "...Говорят, будто обращаться к религии в пожилом возрасте заставляет людей страх перед смертью и тем, что будет после смерти..."

Он ожидающе глянул на Гельмгольца, надеясь, что друг наградит его должной поддержкой, пониманием, восхищением. Но не тут-то было. Гельмгольц сидел молча, уставившись в пол. Он любил Бернарда, был благодарен ему за то, что с ним единственным мог говорить о вещах по-настоящему важных. Однако были в Бернарде неприятнейшие черты. Это хвастовство, например. И чередуется оно с приступами малодушной жалости к себе. И эта удручающая привычка храбриться после драки, задним числом выказывать необычайное присутствие духа, ранее отсутствовавшего.

За два часа сердечная мышца сжимается и ослабевает, снова сжимается и ослабевает — всего каких-нибудь восемь тысяч раз. Земля проходит менее одной восьмой миллиона миль по своей орбите. Опунция успевает занять какую-нибудь сотню акров на территории Австралии. Два часа — это почти ничего. Время, достаточное, чтобы прослушать Девятую симфонию и два посмертных квартета, добраться на самолёте из Лондона в Париж, переправить завтрак из желудка в двенадцатиперстную кишку, прочесть «Макбета», умереть от укуса змеи или заработать шиллинг и восемь пенсов подённой работой. Но Иллиджу, который сидел в ожидании рядом с трупом, лежавшим за перегородкой, сидел в ожидании темноты, эти два часа показались вечностью.

«– …попробовать бы, что получится, если застопорить порыв, отложить исполнение желания… Слова эти задели некий рычажок в ее мозгу. – Не откладывай на завтра то, чем можешь насладиться сегодня, – с важностью произнесла она. – Двести повторений дважды в неделю с четырнадцати до шестнадцати с половиной лет, – сухо отозвался он на это. И продолжал городить свой дикий вздор. – Я хочу познать страсть, – доходили до Ленайны фразы. – Хочу испытать «сильное чувство. – Когда страстями увлекаются, устои общества шатаются, – молвила Ленайна. – Ну и пошатались бы, что за беда. – Бернард! Но Бернарда не унять было. – В умственной сфере и в рабочие часы мы взрослые. А в сфере чувства и желания – младенцы. – Господь наш Форд любил младенцев. Словно не слыша, Бернард продолжал: – Меня осенило на днях, что возможно ведь быть взрослым во всех сферах жизни.»