Цитаты из книги Как

И ведь странно — можно почти совсем не знать человека, и в то же время знать, что он — не такой, как все.

Вид у нее рассерженный, кажется, она набирает побольше воздуху в грудь, чтобы сдунуть их прочь отсюда.

Ну, тут всякие протестанты протестуют — конечно, что же им еще делать, раз они протестанты?

Ты говоришь, что-то одно — как что-то другое, но то, о чем ты говоришь, поскольку оно только как что-то еще, на самом деле совсем иное.

Поглядела вниз и увидела прямо перед собой ряды дневников, запертых в шкафу. Мысль выходила из ее головы, сбегала к руке, а с пальцев перетекала в тот шкафчик; там, внутри, за стеклом, ее потайные слова сверкали, кружились и прятались, будто косяки крошечных диковинных рыбок.

Ни одна точка нашей планеты не находится так уж далеко от всех остальных.

Нужно смотреть на вещи с самых разных точек, с каких только можно, говорила она.

Язык — это исключительно действие, представление, поскольку слова по природе своей — выдумка, они никогда не выражают ничего, кроме призрака правды.

Луна — как старинные часы, старый строгий друг, с глазами панды — от бессонной ночи, с рубцом от ожога на лице, самое древнее лицо, какое хранит человеческая память, отбрасывающее белый отсвет на здешние цвета. Она тащит за собой тьму, ворочает туда-сюда моря; ее физическое притяжение висит посреди небесного холода.

Трудно разглядеть то, что действительно есть, за царапинами, оставленными на сетчатке всем тем, что ты видела раньше...

Непреклонен до Смертного Часа. Хотя как проскочить преклонный возраст?

Трудно разглядеть то, что действительно есть, за царапинами, оставленными на сетчатке всем тем, что ты видела раньше, и за кропотливой гравировкой со всем тем, что врезалось в поверхность твоего мозга. Очевидно, и новые клетки тела будут спустя годы после укуса помнить и воспроизводить отпечатки зубов, впившихся в тебя много лет назад.

Дорогой дневник, мне нравится эта игра. Придавать форму вещам, которые в действительности не имели тогда формы или не подавали виду. Находить скрытую форму, невидимую форму, которая всегда там была. Выдумывать форму, как будто все это просто вымысел, как будто все это могло бы вовсе не происходить...

... самоистязание, не дающее тебе увидеть настоящих мучений.

... это произошло скорее благодаря случайности, чем судьбе, хотя не всегда легко понять разницу между ними, между писанным на роду и брошенным на ходу.

You are blessed with a reflection that has a mind of her own. Other people see themselves on the surface of things, but you're lucky. Not only can you see pass the mere mirror of yourself. Even more, your reflection is free to go where she wants, do what she wants, regardless of what is expected of her. She is a reflection who is free to choose. She doesn't even have to look like you, she so free.

But I remember what she said. That language was meaningless, that words were just random noises. The twentieth century, she'd said, was, more than ever before, the century of testimony, because it was more than ever before the century of questionable meaning. But since language was all an act, a performance, since words were by nature all fiction, words could never express anything but the ghost of truth. The ghost of truth.

В женском туалете на территории кемпинга пахнет сыростью и дезинфекцией возле двери. Летом, когда стояла настоящая жара, пахло несессерами разных мам и старушек, которые оставляли следы на росистой траве своими тапочками или шлепанцами, выглядывавшими из-под халатов; а еще пахло самыми разными зубными пастами. Они с Эми покупают «Аквафреш», у нее наиболее приятный вкус. А в мужском туалете всегда пахнет дезинфекцией — и летом, и зимой.

Кейт входит, хлопая дверью, и говорит, ну и ветер дует, такого сильного ветра еще не было; показывает через окно на деревья, стоящие между кемпингом и главной дорогой, и говорит, погляди-ка туда, видишь, всякий раз, как они трясут листьями, ветер снова задувает. Если б только эти деревья перестали трясти ветками, тогда ветер тоже прекратил бы дуть так сильно