Цитаты из книги Солнечная ночь

"Протокол заседания педагогического совета Н-ской средней школы от 18 марта 1940 года.

Присутствовали: все преподаватели.

Слушали: сообщение руководителя шестого класса о поведении ученика того же класса Зураба Вашаломидзе.

Высказались:

Преподаватель физики: «В природе не существует энергии, которая могла бы расшевелить Вашаломидзе. Мальчик этот — погруженное в жидкость тело, на которое не действует никакая выталкивающая сила!»

Преподаватель математики «Для меня Вашаломидзе — уравнение со ста неизвестными. Решить такое уравнение я не в силах».

Преподаватель химии: «Никакой реакции! Сидит и выматывает мне нервы. Это какой-то необычный лакмус: он никогда не краснеет!»

Преподаватель русского языка: «По-моему, он просто идиот».

Преподаватель географии: «Познания Вашаломидзе весьма не рельефны. Мальчик или аномальный, или истощенный».

Преподаватель истории: «Это скорее человек каменного века, чем цивилизованный представитель двадцатого столетия. Невозможно зафиксировать момент нахождения Вашаломидзе в состоянии покоя на уроке. Никакого прогресса. Вашаломидзе — позор для всего класса».

Школьный сторож: «Да что вы пристали к бедному ребенку? Если уж он такой дурак, как же вы его переводите из класса в класс?»

3авуч: «Тебя не спрашивают! Твое дело — приходить вовремя и звонить!»

Преподаватель грузинского языка (мой близкий родственник): «Я вас не понимаю! Можно подумать, что на этом Вашаломидзе свет клином сошелся! Да кто у вас в классе лучше его? Может, директорский сынок? Круглый пятерочник, а такого идиота я в жизни не встречал! Сидит на уроках, точно сыч в дупле».

Преподаватель физкультуры: «А почему ты ставишь ему пятерки?»

Преподаватель грузинского языка: «Попробуй не поставь!»

3авуч: «Замолчите!.. А ты что скажешь, Вашаломидзе?»

Вашаломидзе: «Учитель грузинского языка нрав».

3авуч: «Истукан! Не об этом спрашиваю! Что ты скажешь о себе?»

Вашаломидзе: «О себе? На этот раз простите, а в дальнейшем я исправлюсь!»

- Сегодня наш почтальон заходил ко мне... - начал Илларион. Извещение принес... О гибели сына Герасима... Я, говорит, не смогу ему сказать... Скажи, говорит, ты... - Сынок, сынок! Горе твоему отцу!.. О несчастный Герасим! - запричитала бабушка. - Погиб в Керчи, бедный парень... Седьмой убитый в нашем селе... - продолжал Илларион. - Ты сказал Герасиму? - спросил я. - Да ты что! Человек со дня на день ждет возвращения сына, как же у меня язык повернется... - О господи, накажи этого изверга Гитлера... Чтоб не было в жизни счастья ни ему, ни семье его, ни близким!.. - плакала бабушка. - Что же ты собираешься делать? -спросил я опять. - А вот что! - Илларион достал из кармана сложенный листок бумаги, долго глядел на него, потом быстро нагнулся и бросил бумагу в огонь. Вспыхнувшее пламя на миг озарило лицо Иллариона. По его небритым щекам катились две крупные слезинки. - Если парень жив - бог даст, объявится рано или поздно. А нет - пусть ждет несчастный отец... Надеждой жив человек... Ты смотри, Зурико, не проговорись! Слышишь?!

Я возвращаюсь в родное село, где меня, как восходящее светило, ждут не дождутся бабушка, Илико, Илларион и Мери. Я вернусь домой, заложу перед домом виноградник и спустя три года соберу первый урожай цоликаури. Я буду жить и работать в деревне, у меня будет дом, а во дворе — Мурада.

У меня будет моя Мери и двенадцать детей — одиннадцать сыновей и одна дочка — красивая синеглазая Цира. Я буду часто ездить в город и привозить моей жене и детям подарки и книги. И бабушке привезу подарки, такие подарки, что она будет плакать от радости.

А еще я привезу подарки Илико и Иллариону, такие подарки, что они не посмеют надо мной смеяться.

Я поеду к тете Марте и отвезу ей подарки от бабушки, и тетя Марта тоже заплачет от радости.

Вот однажды спускается монах по цепи и видит: девушка дивной красоты разделась и совершенно голая купается в Мтквари и Арагви.

— Одна — в двух реках? — усомнился водитель.

— Взгляните направо, здесь эти реки сливаются.

— Дальше, дальше!

— Взглянул наш монах украдкой на голую девушку…

— Взглянул-таки, старый хрыч?! — обрадовался водитель.

— Взглянул. А в те времена, заметьте, монахам не разрешалось глядеть на голых девушек…

— Ва! Выходит, монах нарушил правила! — посочувствовал водитель.

— Да. А к чему ведет созерцание голой девушки — об этом известно каждому из вас… Закружилась голова у бедного монаха, и полетел он вниз, в реку. И утонул, — чуть не плача закончил наш гид свою веселую и красивую легенду.

— И все? — спросил водитель. Экскурсовод кивнул головой.

Студенческие годы — счастливейшая пора в жизни человека. Нужно несколько лет прожить жизнью студента, чтобы по достоинству оценить прелесть корки черного хлеба, натертой чесноком; понять психологию трамвайного «зайца»; вкусить сладость потом заработанной тройки; испытать радость восстановления стипендии; почувствовать противную дрожь в коленях перед экзаменом; насладиться прохладой рассвета после бессонной ночи, проведенной над конспектами и учебниками; познать цену настоящей дружбы и, наконец, пережить гордость от того, что ты, вчерашний босоногий сельский мальчуган, сегодня являешься полноправным, уважаемым гражданином — студентом Государственного университета… Впрочем, как я ухитрился сдать приемные экзамены и стать студентом, — это навсегда останется необъяснимым чудом для Илико, Иллариона, моих лекторов и, пожалуй, для меня самоro. Единственный человек, который не сомневался в моих феноменальных способностях, — это моя бабушка.

Илларион вновь потянулся к аттестату. — А-тес-тат зре-лос-ти! — произнес он по слогам. Потом встал, подошел ко мне, постучал пальцем по моей голове, прислушался к звуку и, сокрушаясь, обратился к Илико — Ну, брат, если уже этот называется зрелым, то я тогда китайский мандарин. — Ничего… Помидоры для продажи в город тоже незрелыми отправляют, чтобы не попортились. Дорогой они дозревают. — Ну, раз так, давайте решать: что ему теперь делать, куда поступать, какую выбрать профессию? Должен же быть у человека какой-то план? А то поедет в город и будет там ушами хлопать, как осел, — сказал Илларион. — Ты на какой факультет думаешь поступать? — спросил меня Илико. Я пожал плечами. — Мой внук должен стать врачом, — заявила бабушка. — Состарилась я, за мной уход нужен! — Ты что, обязательно от его руки умереть хочешь? — сказал Илико, — А может, ему на исторический пойти? Из историков секретари райкомов получаются, — сказал Илларион. — Я бы на его месте пошел в юристы! — сказал Илико. — Вот хоть возьми нашего судью — человеком стал. Приехал в село в рваных галошах, а теперь щеголяет в кожаном пальто и резиновых сапогах. — Да куда ему с его сердцем в юристы! Он ведь и арестовать-то никого не сможет! — Может, пойти ему на литературный? Он ведь у нас стихоплет, и язык подвешен — дай бог! А что еще нужно! — А нет ли чего-нибудь такого, чтоб готовых профессоров выпускали? — спросила бабушка. — Как же, есть! Такое заведение и окончил наш Илико! — обрадовался Илларион. — Ты чего молчишь, болван? Скажи, куда хочешь поступать? — набросился на меня Илико. — А то, видишь, выпустил уже этот носатый свое жало! — Я в артисты пойду! — вдруг выпалил я. Наступила гробовая тишина. — Чтоб я ослепла! Многоженцем решил стать? — запричитала вдруг бабушка. — Тронулся, бедняга! — проговорил Илико. Споры продолжались до рассвета. Наконец сошлись на мнении Иллариона, что обладателю брюк, подобных моим, следует поступить на экономический факультет, дабы обеспечить свое дальнейшее существование экономически и материально.

Пришлось мне как-то целую неделю не ходить в школу - мотыжил кукурузу. А чтобы за пропуски занятий не исключили из школы, требовалась справка о болезни. В те времена в нашей деревне таких справок здоровым людям, к сожалению, не выдавали. Поэтому пришлось уложить мен я на один час в постель и вызвать врача. С утра меня морили голодом, чтобы придать моему лицу болезненную бледность, стянули голову полотенцем, и бабушка отправилась за врачом. Через полчаса врач осадил своего коня в нашем дворе. - Что с тобой, парень? - спросил врач, присаживаясь ко мне на кровать. - Умираю... - простонал я. - Хорошо... А все же, что у тебя болит? Признаться, такого вопроса я не ожидал и поэтому в испуге взглянул на бабушку. - Все болит, - сказала бабушка. - Волосы болят? - Болят, - простонал я. В это время в комнату вошли соседи - Илико и Илларион. Они знали о моей "болезни" и тут же вступили в разговор. - Что-то в последнее время стал я замечать, ослабел наш мальчик, - сказал Илларион. - Точнее... - Точнее? Аппетит у него пропал. Прошлый раз насилу заставил мальчика съесть три тарелки лобио и один мчади. И ни куска больше! - Да ну? - удивился врач. - Тобой клянусь!.. Раньше, бывало, он съедал еще головку сыра, а в тот день как заупрямится - "не хочу да не хочу!". Дома, говорит, уже обедал. - Это правда? - спросил меня врач. - Правда, доктор. Как увижу лобио, сразу тошнить начинает. - Мда... А как насчет жареного цыпленка с чесночной подливкой, или молодого сулгуни с мятой, или Целиком отварной курочки с эстрагоном, или, друг ты мой любезный, может быть, лучше рубец с острой приправой, или, скажем, усач и форель в ореховом соусе? Что скажешь? - С ума сведет ребенка этот болван, - пробормотала бабушка. Илико не выдержал такого меню и, закашлявшись, выскочил на балкон. Илларион выдержал испытание и стал разглядывать фотографии в альбоме. - Что еще болит у него? - спросил с улыбкой врач. Потом снял с моей головы полотенце и заботливо утер мне слюни. - Еще... чихает! - ответил Илларион. - А моча у него какая? Тут и Илларион не нашелся, что ответить. - Какая у него моча, Илико? - обратился он к вернувшемуся в комнату Илико. - Моча? - не растерялся тот. - В последнее время, прямо скажу, не нравится мне его моча. - А раньше была хорошая? - Изумительная!