Бесчестье. Осень в Петербурге

Для затравки: медицинская байка (бородатая, как и абсолютное большинство моих баек). Мужчина лёг на удаление опухоли. Пикантность ситуации придаёт то, что неизвестно, опухоль доброкачественная или злокачественная. Вот исследуют послеоперационный материал, и скажут. Операция завершилась, врач провёл исследование и поторопился скорее успокоить пациента: доброкачественно. Ведь правда, чем скорее узнаешь хорошую новость, тем лучше? Но представьте себе чувства больного: очнулся от наркоза, мутит, голова трещит, рядом сидит некто в белом и ласково говорит: "Здравствуйте, я ваш патологоанатом..."

Для человека моего возраста, пятидесятидвухлетнего, разведенного, я решил проблему секса довольно успешно, - подумал Дэвид Лури, доктор филологических наук, профессор. "Не зарекайтесь," - хихикнул Джозеф Максвелл Кутзее, доктор филологических наук, профессор, - "Я ваш патологоанатом". Ибо только представитель этой вечной медицинской специализации мог собрать под одной обложкой все злокачественные опухоли разума (моего разума?), в просторечии называемые фобиями. Рассудок приговаривает: "Ну, это же натяжка, детка, две бомбы в одну воронку не падают, а тут их все сорок," - а некий голос перекрикивает: "Нет! Нет! Это же может случиться в любую минуту! Они придут! Они войдут беспрепятственно! Они обольют денатуратом, и ружьё не выстрелит! Они придут и будут в своём праве! Они придут, и весь мир скажет: правильно пришли!" Понятное дело, есть время собирать камни, есть время разбрасывать камни. Все попытки защититься, застраховаться, решить проблему кончаются одним: полным и прискорбным осознанием своей беззащитности. Но "Бесчестье" (оно же Опала, оно же Немилосердие, оно же Унижение, оно же Низкий поступок, вот до чего многозначно слово disgrace) - настоящая хроника постепенного развоплощения. Потери контроля. Потери всего, что делало тебя тобой: работы, частного пространства, семьи - ах, это бесподобное "Я не могу навек остаться ребенком. И ты не можешь вовек оставаться отцом" - земли (ах вы, оккупанты, мы вас сюда не звали), дома, наконец... Подобно тому как стареешь или заболеваешь, и вчера - хоть на Эльбрус, а нынче Вселенная съёжилась до размеров кровати. Никогда не забуду, как один из первых моих онкобольных выпростал из-под одеяла кахексическую сухую лапку и сказал: "Посмотрите, девушка, это рука мастера спорта по штанге". Не случайно красной нитью проходит тема кастрации. Козёл этот, псами изодранный, лабрадор, забитый хозяевами до того, что при виде суки начинал визжать и прятаться, - отсюда прямой путь к общественному контролю за половыми органами, к переходу от статуса "взрослый мужчина" к статусу "дитя или старик или дитя и старик одновременно". Без свободы. Без воли к существованию. Без чести.

А что такое в принципе честь?

Единственные, кто у Кутзее способен ответить на этот вопрос: это Петрас и, возможно, Бев Шоу. Для первого честь - это ответственность за свои поступки и свой род, для второй - это оказывать помощь, а буде оказать её невозможно - дарить безболезненную смерть. Традиционный путь и индивидуалистический, условно африканский и условно европейский. Который лучше? Оба хуже. А Люси... Разрешите цитату, длинную и поэтическую (автор: Наталья Хаткина). Я такую тебе правду скажу: спи, детеныш, я тебя не рожу. Буду век ходить с большим животом и ничуть не пожалею о том. Этот мир — ни выжить в нем, ни залечь. Я замкну тебя навек в свою плоть. Только так смогу тебя уберечь, только так смогу свой страх побороть. Кто родится — мне не хочется знать. Ничего я не смогу изменить. Если парень — будет жечь-убивать, если девка — будет ждать-хоронить. Если девка — так захочет рожать, за роженое-родное дрожать так, как я над нерожденным дрожу. Спи, детеныш, я тебя не рожу.

Обречённость как образ бытия. Мы ничего не можем изменить, одолеть, осилить. Ну и что-с? Здравствуйте, я ваш патологоанатом.

Эта книга напомнила мне цемент — она такая же серая, плоская, невыразительная и неподатливая. Эта книга напомнила мне пустырь — здесь так же безлюдно, уныло и загажено неаппетитными подробностями; так же бесполезно пытаться хоть что-то сделать; так же хочется со вздохом отвернуться. Эта книга напомнила мне «маргаритку»… Нет, не тот скромный и милый цветок, который ассоциируется с полным обещаний ласковым маем и благонравной английской поэзией, а определённого сорта девушек: тех, что могут сидеть на столе, прихлёбывая пиво из горлышка, но будут оскорблены в лучших чувствах, если вы в их присутствии сядете, не спросив у них на то разрешения. Эта книга напомнила мне невнятный музыкальный шум, доносящийся из оркестровой ямы, пока зрители, шурша программками, бродят по богато украшенному и скудно освещённому залу; музыканты вразнобой пробуют свои инструменты; эту тихую какофонию нет-нет, да прорежет чистая и точная музыкальная фраза — когда в воображении ГГ возникает Тереза, героиня его оперы, которая (я уверена в этом) так никогда и не будет написана. И ты встрепенёшься, обратив к этому фрагменту мелодии и слух, и душу, но она оборвётся «на полуслове»… Простите, если не оправдала ваших ожиданий. Так же, как Кутзее — моих.

Данная книга неплохая, но не произвела на меня особого впечатления. На дворе октябрь 1869 года. Пасынок Фёдора Достоевского, Павел, кончает жизнь при загадочных обстоятельствах в Петербурге, и писатель возвращается в Россию из Дрездена, чтобы посетить могилу Павла и забрать его бумаги из полиции. Потрясённый до глубины души горем, он проводит несколько дней в комнате, которую снимал Павел, прикасаясь к вещам, к которым прикасался он. Писатель дружит с хозяйкой комнаты и её дочерью и вскоре узнаёт о связи Павла с Нечаевым, молодым анархистом и революционером (подлинная фигура из русской истории), которого разыскивает полиция, и в конечном итоге паутина этих политических связей опутывает и самого Достоевского.

Вся нить Нечаева мне не была особенно интересна, хотя она показалась очень достоевской, особенно напряжённые разговоры, сцены допросов напоминают «Преступление и наказание». На мой взгляд, самые сильные идеи романа - об отце, который обнаруживает, что его сын не такой, каким он его считал, и о конфликте поколений отцов и детей. Сын Кутзее погиб в результате несчастного случая за пять лет до публикации романа, что бросает на книгу иной свет. Смена стадий горя становится как будто главной темой: полное отчаяние Достоевского в начале романа перерастает в нечто совершенно иное в конце. Мне кажется, что это также книга о писательстве, где писатель пишет о писательстве другого писателя.

Мне был непонятен голос рассказчика, так как сложно отдаться чтению, если не знаешь, кто высказывает мысли в романе - писатель или его главный герой? И роман ещё больше усложняет ситуацию для читателя, делая сильный акцент на политических идеологиях молодого революционера Нечаева и отношениях Достоевского с его хозяйкой и её дочерью. Также временами повествование становилось достаточно нудным.

По тону и языку мне очень понравилась эта книга, но это также чрезвычайно трудное чтение, и эти трудности, на мой взгляд, не компенсируются ни особо увлекательным сюжетом, ни ясным пониманием различных тем, которые в ней затрагиваются. Я не могу рекомендовать этот роман с большим энтузиазмом, но надеюсь, что если вы решите прочитать эту книгу, то получите больше удовольствия, чем я.