Оды. Фрагменты

Предшествующая эпоха, время эпического твор­чества и соборного мышления, мир эпоса — это мир прошлого, изображаемый с ностальгическим восхищением во всех своих мельчайших подробно­стях. В этом мире все начала и концы уже определены, все причинно-следственные цепи событий уже выявле­ны и реализованы в целой системе сбывшихся пред­сказаний. Этот мир пронизан заданностью: Ахилл знает ожидающее его будущее с самого начала "Илиа­ды", и никакой его поступок ничего не сможет изменить в этом будущем. Это относится к героям, к тем, чьи судьбы для поэта и слушателя выделяются из общею потока сменяющихся событий. Для остальных людей существует только этот общий поток, однообразный, раз навсегда заданный круговорот событий: «Листьям в древесных дубравах подобны сыны человеков...» ("Илиада").Простому человеку представля­ется лишь вписывать свои поступки в этот круговорот.Эпос воспевал прошедшее время. Эпос смотрел на свой мир как бы издали, разом воспринимая его как целое, и ему легко было видеть, как все совершающиеся в этом мире по­ступки ложатся в систему этого целого, ничего в ней не меняя. Эпический мир в его заданности был утвержден раз и навсегда. Но эпоха социального переворота VII—VI веков, породившая Гесиода и его пессимистически настроен­ных слушателей из-за ухудшение положения крестьянства формирует у Гесиода подобное отношение к современности (изложение мифа о непрерывном ухудшении условий человеческой жизни от золотого века до железного). В противоположность этому начала выделятся совершенно иной обще­ственный слой — аристократия, слой общества, сумевший накопить богатство за счет ремесел и торговли, члены которой ощущали себя хозяевами жизни, готовыми к реши­тельным действиям, борьбе и победе или поражению. Ощущение решимости к действию, исход которого лежит в неизвестном будущем, создавало здесь ат­мосферу тревожной ответственности, неведомую пред­шествующей эпохе.Их искусством и стала новая поэзия — лирика. Лирика была поэзией настоящего времени, поэзией бегущего мгновения. Лирика смотрела на мир как бы "впритык", взгляд ее охватывал лишь отдельные аспекты этого мира, целое ускользало из виду, и казалось, что каж­дый новый совершающийся поступок преобразует всю структуру этого целого. Это утверждение и взяла на себя лири­ка. Заинтересованность в пережива­емом мгновении — самая характерная черта той исто­рико-культурной эпохи, закат которой застал Пиндар. В полной мере всю гамму впечатлений передавали игры и тот фантастический почет, который воздавался в Гре­ции олимпийским, пифийским и прочим победителям, стремление городов и партий в любой борьбе иметь их на своей стороне,— все это объяснялось именно тем, что в них чтили не искусных спортсменов, а лю­бимцев богов.Греческие состязания должны были выявить не того, кто лучше всех в данном спортивном искусстве, а того, кто лучше всех вообще — того, кто осенен божественной милостью. Спортивная победа — лишь одно из возможных проявлений этой божественной милости; спортивные состязания — лишь испытание, проверка обладания этой божественной ми­лостью. Греческие состязательные игры обычно представляются челове­ком наших дней не совсем правильно. В обширной литературе о них (особенно в популярной) часто упу­скается из виду самая главная их функция и сущ­ность. В них подчеркивают сходство с теперешними спортивными соревнованиями; а гораздо важнее было бы подчеркнуть их сходство с такими явлениями, как выборы по жребию должностных лиц в греческих демократических государствах, как суд божий в сред­невековых обычаях, как судебный поединок или дуэль.Сетью этих игр была покрыта вся Греция, резуль­таты этих игр складывались в сложную и пеструю картину внимания богов к людским делам. Исход состязаний позволял судить, чье дело боги считают правым, чье нет. Греки времен Пиндара шли на состя­зания с таким же чувством и интересом, с каким шли к оракулу. Не случайно цветущая пора греческой агонистики и пора высшего авторитета дельфийскою оракула так совпадают.И современ­ники Пиндара напряженно вглядывались в эту карти­ну, потому что это было для них средством разоб­раться и ориентироваться во всей обстановке насто­ящего момента. Пиндар творил в жанре хоровой лирики, они делились на две группы: в честь богов (гимны, пеаны, дифирамбы, просодии, парфении) и в честь людей (гипорхемы, энкомии, френы, эпиникии). Из сочи­нений Пиндара сохранились из них только эпиникии, возможно не случайно - последние были практически важнее для Пиндара с его современниками и нравственно содержа­тельнее для читателей позднейших эпох. В творчестве Пиндара прослеживается жизнеутверждающий подход, что все что есть, — право уже потому, что оно есть. "Неприятие мира", греховность тела например, столь обычное в ново­европейской цивилизации со времен средневекового хрис­тианства и до наших дней, у поэта немыслимо. Все, что есть, то заслуженно и истинно. Мерило вся­кого достоинства — успех. Центральное понятие пипдаровской системы ценностей — αρετή (аретэ) — это не толь­ко нравственное качество, "доблесть", это и поступок, его раскрывающий, "подвиг", это и исход такого по­ступка, "успех". Каждого героя-победителя Пиндар прославляет во всю силу своей поэзии; но если бы в решающем бою победил его соперник, Пиндар с такой же страстностью прославил бы соперника. Для Пиндара существует только доблесть торжествующая; доблесть, выражающаяся, например, в стойком перенесении невзгод, для него — не доблесть. Это потому, что только успех есть знак воли богов, и только воля богов есть сила, которой держится мир. Слагаемые успехи Пиндар перечисляет несколько раз: во-первых, это "порода" предков победителя, во-вторых, это его собственные усилия и труд, только в-третьих — это воля богов, даро­вавшая ему победу. Но фактически первые из этих элементов также сводятся к последнему: "по­рода" есть не что иное как ряд актов божественной милости по отношению к предкам победителя, а богатство тоже ниспосланного богами (о неправедной наживе у Пиндара не возникает и мысли), а "труд" без милости богов никому не в прок.Утвердить новое событие, включив его в систему мирового уклада,— это значило: выявить в прошлом такой ряд событий, продолжением которого оказыва­ется новое событие. При этом "прошлое" для Пиндара — конечно, прошлое мифологическое: вечность откри­сталлизовывалась в сознании его эпохи именно в ми­фологических образах. А "ряд событий" для Пиндара — конечно, не причинно-следственный ряд: его дорационалистическая эпоха мыслит не причинами и следствиями, а прецедентами и аналогиями. Такова система художественных средств, из ко­торых слагается поэзия Пиндара. Легко видеть, что все сказанное относится не только к нашему поэту — это характерные черты всего греческого мироощущения или, во всяком случае, архаического греческого миро­ощущения. Но сама напряженность этого мироощуще­ния, постоянная патетическая взвинченность, на­стойчивое стремление объять необъятное — это уже особенность поэзии Пиндара. Его старшим современ­ником в хоровой лирике был Симонид, младшим — Вакхилид—оба они пользуются тем же арсеналом ли­рических средств, но авторской могучей громоздко­сти и напряженности здесь нет, а есть изящество и тонкость. Они не утверждают мировой порядок — они украшают мировой порядок, уже утвержденный. Сама страстность притязаний Пиндара на высшее право поэ­та осмыслять и утверждать действительность озна­чает, что речь идет не о чем-то само собой подразуме­вающемся, что это право уже оспаривается. Так оно и было. Пиндар на склоне лет работал в ту эпоху, когда аристократическая идеология, глашатаем которой он был, начинала колебаться и отступать под напором новой идеологии, уже рождавшей своих поэтов. Поэт верил в мир непротиворечивый и неизменный, а его сверстники Гераклит и Эсхил уже видели проти­воречия, царящие в мире, и развитие — следствие этих противоречий. Для Пиндара смена событий в мире определялась мгновенной волей богов — для новых людей она определялась вечным мировым за­коном. У автора толкователем и провидцем сущего выступает поэт, в своем вдохновении охватывающий ряды конкретных аналогичных событий,— в V в. таким толкователем становится философ, умом по­стигающий отвлеченный закон, лежащий за событиями. Лирика перестает быть орудием утверждения дейст­вительности и становится лишь средством ее украше­ния, высоким развлечением, важной забавой. Для него это было неприемлемо, и он боролся за тра­диционный взгляд на мир и традиционное место поэта-лирика в этом мире. Эта борьба была безуспешна. Противоречивость мира не была для Пиндара и его современников фи­лософской абстракцией — она раскрывалась на каж­дом шагу в стремительной смене событии конца VI— первой половины V в. Перед лицом этих противоречий авторское "пиндаровское" восприятие мира оказывалось несо­стоятельным. Лирический поэт видел в представшем ему событии торжество такого-то начала и всем пафо­сом своего искусства доказывал закономерность этого торжества, а следующее событие оборачивалось торже­ством противоположного начала, и поэт с той же убежденностью и тем же пафосом доказывал и его закономерность. Для Пиндара, представлявшего себе мир прерывной цепью мгновенных откровений, в этом не было никакой непоследовательности.Пиндар но видел противоречии между городами в Греции и между партиями в горо­дах — победа афинского атлета или победа эгинского атлета говорили ему одно и то же: "побеждает лучший". Победа одного уравновешивается победой другого, и общая гармония остается непоколебимой напро­тив, всякая попытка нарушить равновесие, придать преувеличенное значение отдельной победе обречена на крушение в смене взлетов и падений превратной судьбы. Достаточно предостеречь победителя, чтобы он не слишком превозносился в счастье, и помолить­ся богам, чтобы они, жалуя новых героев, не оставляли милостью и прежних,— и все мировые противоречия будут разрешены. Таково убеждение Пиндара; наив­ность и несостоятельность этого взгляда в обществен­пых условиях V в. все больше и больше раскрывалась ему на собственном жизненном опыте.