Цитаты из книги Post Scriptum

Все творчество Достоевского есть вихревая антропология. В ней все открывается в экстатически-огненной атмосфере, доступ к знанию Достоевского имеют лишь те, которые вовлечены в этот вихрь. В антропологии Достоевского нет ничего статического, ничего застывшего, окаменевшего, все в ней динамично, все в движении, все – поток раскаленной лавы. Достоевский завлекает в темную бездну, разверзающуюся внутри человека. Он ведет через тьму кромешную. Но и в этой тьме должен воссиять свет. Он хочет добыть свет во тьме. Достоевский берет человека отпущенным на свободу, вышедшим из-под закона, выпавшим из космического порядка и исследует судьбу его на свободе, открывает неотвратимые результаты путей свободы . Достоевского прежде всего интересует судьба человека в свободе, переходящей в своеволие. Вот где обнаруживается человеческая природа.

Достоинство человека, достоинство его веры предполагает признание двух свобод: свободы добра и зла и свободы в добре, свободы в избрании Истины и свободы в Истине. Свобода не может быть отождествлена с добром, с истиной, с совершенством. Свобода имеет свою самобытную природу, свобода есть свобода, а не добро. И всякое смешение и отождествление свободы с самим добром и совершенством есть отрицание свободы, есть признание путей принуждения и насилия. Принудительное добро не есть уже добро, оно перерождается в зло. Свободное же добро, которое есть единственное добро, предполагает свободу зла. В этом трагедия свободы, которую до глубины исследовал и постиг Достоевский. В этом скрыта тайна христианства. Раскрывается трагическая диалектика. Добро не может быть принудительным, нельзя принудить к добру. Свобода добра предполагает свободу зла. Свобода же зла ведет к истреблению самой свободы, к перерождению в злую необходимость. Отрицание же свободы зла и утверждение исключительной свободы добра тоже ведет к отрицанию свободы, к перерождению свободы в добрую необходимость. Но добрая необходимость не есть уже добро, ибо добро предполагает свободу. Эта трагическая проблема свободы мучила христианскую мысль на протяжении всей ее истории.

Нельзя идти путём Достоевского, нельзя жить по Достоевскому, "достоевщина" таит в себе для русских людей не только великие духовные сокровища, но и большие духовные опасности. В русской душе есть жажда самосжигания, есть опасность упоения гибелью. Трагедию человека, раскрываемую нам Достоевским, можно пережить и обогатиться этим переживанием, но учить переживанию этой трагедии, как жизненному пути, нельзя...

Но всё-таки надо помнить, что Достоевский был кризисом культуры, но не был, подобно Толстому, врагом культуры.

Достоевский - пророк русской революции, в самом бесспорном смысле этого слова.Он раскрыль её идейные основы, её внутреннею диалектику и дал ей образ. "Бесы" - роман не о настоящем, а о грядущем. В 60-х годах ещё не было Шатовых, Ставрогиных, Верховенских...

Одна и та же болезнь русского национального духа обнаруживается на противоположных полюсах. Та же нераскрытость и неразвитость у нас личного начала, культуры личности, культуры личной ответственности и личной чести. Та же неспособность к духовной автономии, та же нетерпимость, искание правды не в себе, а вне себя...

После Достоевского, у тех, кто приобщился к его духу, меняется ткань души.Души, пережившие Достоевского, обращаются к неведомому и жуткому грядущему, души эти пронизываются апокалиптическими токами, в них совершается переход от духовной середины к окраинам души, к её полюсам. Души эти проходят через раздвоение, которого ещё не знали люди...

Лев Толстой представляется нам настоящим христианином, верным евангельским заветам. Достоевский же представляется тёмным, жутким, не христианским писателем, раскрывающим бездны сатанинские. Тут почти невозможно спорить, тут сталкиваются две избирающие воли, два первоощущения бытия.

... для творческой религиозной мысли Толстой был почти бесплоден и необычайно плодоносен Достоевский. В узком и точном смысле слова, Толстой был гораздо лучший психолог, чем Достоевский. Психология Достоевского всегда углубляется до жизни духа, а не души, до встречи с Богом и дьяволом.

Зло заключено в глубине человеческой природы, в её иррациональной свобод, в её отпадении от природы божественной, оно имеет внутренний источник и не является следствие социальной среды.

Мы не пережили рыцарства, у нас не было трубадуров. Поэтому в русской любви есть что-то тяжёлое и мучительно непросветлённое, часто уродливое...

Женщине не принадлежит в творчестве Достоевского самостоятельного места. Антропология Достоевского - исключительно мужская антропология. Всегда мучит трагическая судьба мужчины, женщина лишь есть внутренняя трагедия мужчины.