Отзывы о книге Исэ моногатари

Чтиво ближе к тому, что Западный мир привык видеть в литературе как таковой, как мне кажется. Рассуждения монаха о "суетности бытия", о событиях, выпавших на его век, о жизни, полной смут, бедствий и прочих "радостей" жизни. Правда, о том, что этот монах когда-то входил в высшие знатные круги при императорском дворе, принято умалчивать или забывать. Признанный поэт своего времени, снискавший славу у современников, он все-таки успел вкусить аристократической жизни, прежде чем уйти от мира, выстроить свою хижину, открытую всем ветрам, и прожить в ней несколько десятков лет, за исключением кратких (относительно) моментов, когда его все-таки вызывали в столицу.

Меня больше впечатлила первая часть, про пять катаклизмов. Такие красочные и яркие описания, не лишенные эмоциональности. Вполне в духе современных фильмов-катастроф высокого рейтинга. Ах, бедный ребенок с изуродованным лицом, которого насмерть задавило обломками. И его родители, рыдающие навзрыд над изувеченным сынишкой... Все горит, все рушится, ни одного целого здания не остается на сотни километров вокруг. А страшный голод? Дети, остающиеся сиротами, потому как любящие родители отдавали им последние крохи пищи? А младенец, рыскающий в поисках груди уже погибшей от голода матери? Страшные картины. Навевают воспоминания о жутких кадрах времен Второй Мировой...

Второй раздел немного уносит меня ассоциациями к книге Генри Дэвида Торо - Уолден, или Жизнь в лесу. Они, конечно, совершенно не похожи, дело чисто в ассоциациях. Самом рассказе о житье-бытье в ветхой хижине где-то вдали от людей. Но тут начинаются размышления. Естественно - размышления самого всамделишного буддийского монаха. Можно представить, не читая, о чем они: в общих словах о том, что Рэн-ин вверяет свою судьбу Провидению, не имея ценностей мирских (жены, детей, чинов, рангов и богатств), отказываясь от любых амбиций и желаний. Лишь существование в гармонии с природой, поиск счастья в полуденной дреме и вот это вот все.

Крошечный третий раздел посвящен скорей сомнениям и этаким экзистенциальным поискам, что ли.

В целом, чтиво куда более приятное... или, скорее, привычное, чем дневники придворных дам. Было любопытно, но не более того.

Я надеялась, что кто-нибудь увидит нас на обратном пути, но нам изредка встречались только нищие монахи и простолюдины, о которых и говорить-то не стоит. (Сэй-Сёнгон. «Записки у изголовья»).

Вот, Камо-но Тёмэй – тот самый нищий монах, который не стоит величественного внимания августейшей Сэй-Сёнагон. Не буквально, конечно, так как все же не он имеется в виду, но и буквально, раз уж он действительно нищий монах. Вообще, если сравнивать «Записки из кельи» с «Записками у изголовья», то именно в качестве двух противоположных полюсов. А если прибавить к рассмотрению и «Записки от скуки» Кэнко-Хоси, то они как раз находятся между двумя этими полюсами. «Записки у изголовья» - записки предельно светские, то есть не просто «мирские», но мирские в наиболее точном значении этого слова (что есть свет как не суета сует?). «Записки из кельи» - исповедь человека, удалившегося от мира, Кэнко-Хоси же бежит от мира, да никак не убежит; ранее я предположил , что его монашеским словам не хватает «финальной убедительности», так вот убедительность эту и ищите в «Записках из кельи». Убедительнее, пожалуй, некуда (в плане воспроизведения определенной логики мышления). Так что я уже совсем было облюбовал один симпатичный подвал неподалеку (гор в окрестностях, увы, что-то не видать) и собрал свои пожитки, но, немного поколебавшись, решил остаться «в миру» и продолжить свои «записки из интернета». Уйти от мира – в этом, конечно, всегда есть нечто заманчивое, но выйти из инета – нет уж, тут и думать нечего:)

"Исэ моногатари". Впервые это красивое и загадочное слово встретилось мне много лет назад, совсем в другой книге. Это была ставшая с тех пор любимой книга В.Шинкарёва "Максим и Фёдор", где есть такая глава - "Максим моногатари". Теперь, познакомившись с первоисточником, я могу ещё лучше оценить ту остроумную пародию. А означает оно всего лишь "повесть", но надо сказать, что лирики в ней гораздо больше,чем прозы. В знатных кругах Японии Х века (в отличие от малограмотной Европы), о которых речь в этой повести, очень высоко ценились культура и образование. А высшим достижением куртуазности почиталось умение сочинять пятистишия - танка. Сочинялись они по самым разным поводам, но было одно занятие, в котором без танка просто нечего было ловить - ухаживание за дамами. Надо сказать, что это было довольно удобно. Вместо грубых намёков, истерических разборок или неприятных объяснений - изящные, прозрачные стихи. Вот как приличная девушка могла намекнуть избраннику на свой интерес? А так:

Даже дикие гуси над гладью полей Миёсино — и те об одном. „к тебе мы, к тебе!“ все время кричат.

А вот кавалер, подозревающий даму в измене, но не имеющий права ревновать:

Пусть возможно нагромоздить раз десять яиц десятки,— можно ль верить сердцу женщины?

А так японская дама элегантно отшивает поклонника:

Неуловимым ветром хоть и стал бы ты,— в жемчужных занавесках кто б тебе позволил щель найти

Интересно, что искусство стихосложения обладало тогда великой силой! Оно помогало не только снискать милость правителя - это нередко случалось и в других странах. Как яствует из повести - изящно сложенное танку могло даже вернуть даме возлюбленного! Поистине, Япония - великая и загадочная страна...

Каждый раз, когда я читаю древнюю японскую или китайскую литературу, поражаюсь до глубины души. Воображение рисует картины быта, цивилизации, уровня общения людей того времени. И на контрасте сразу представляется пресловутая "цивилизованная" Европа. Пропасть! Просто пропасть между уровнями культуры. Читая это крошечное произведение меня каждый раз не отпускало изумление – это написано в X веке. Тут изумляет все, начиная от языка, которым написано произведение, заканчивая местом женщины в обществе того времени.

Я не могу объяснить научно это впечатление, но при чтении этой повести у меня не было ощущения пропасти между нами. Да, у каждого слова что в стихах, что в прозаических отступлениях, много сложного символизма, почти всегда непонятного нам. Но в остальном – это абсолютно живое, актуальное и адекватное произведение. Персонажи, описываемые там, не кажутся плоскими картонками, они прописаны не наивной рукой. Такое ощущение часто бывает при прочтении и более поздних европейских произведений – все герои, говорящие и действующие в них, это не живые люди, а очень-очень грубо описанные образы. Будто европейские романы пишут детки, а вот тут явно работа взрослого человека.

Второе – это, конечно, невероятная сложность и богатство испытываемых героями эмоций. Я-то привыкшая к тому, что японские мужчины только и делают, что сочиняют стихи и орошают слезами свои рукава. Но это не фигуры речи. Это на самом деле существующий формат культуры того времени. То, что встречается в абсолютно всех произведениях и Японии и Китая. Кстати, по этому поводу написано отличное вступительное слово – именно на это обращают внимание будущего читателя. Что именно богатый внутренний мир, мир чувств, и отличал благородного человека того времени.

Важно для этой книги – не лениться и читать все, что ее предваряет. Не пропускать комментарии. И особенно статью Конрада после повести. Все эти дополнения помогают лучше и правильнее воспринимать такую литературу. Тогда начинаешь видеть не просто несколько психоделические стихи вовсе без рифмы и ритма, а логику всего произведения. После прочтения заключительной статьи мне захотелось посмотреть на вот какое исполнение этой повести. Представьте себе японские гравюры со стихами повести. К каждой танка свою гравюру. И собрать их в той или иной последовательности. Тогда получится целый роман в стихах и картинах. Я бы сходила на выставку с такой идеей.

C.R. Оказывается, я совсем не оригинальна в своей идее. В 1608 году появилось первое печатное издание "Исе". Именно такое, как я себе представляю. Красиво...

Записки, написанные монахом-отшельником в 1212 г., на склоне жизни: его мысли о непрочности человеческой жизни, о необычных событиях, что он видел - пожар, ураган, перемена столицы, голод, землетрясение, описание нынешней своей скромной жизни. Нет у него ни родных, ни друзей, а он корит себя за привязанность к своей хижине из трав. Друзья его - музыка, луна, цветы, слуги его - собственные руки, а ноги - колесница.

У кого могущество, - тот и жаден; кто одинок, - того презирают; у кого богатство, - тот всего боится; кто беден, - у того столько горя; на поддержке других, сам - раб этих других; привяжешься к кому-нибудь, - сердце будет полонено любовью; будешь поступать как все, - самому радости не будет; не будешь поступать как все, - будешь похож на безумца. Где же поселиться, каким делом заняться, чтобы хоть на миг найти место своему телу, чтобы хоть на мгновенье обрести покой для своей души?

Читать японскую лирику в переводе – это как читать описание картины, смысл понятен, а красота неуловима. К произведению в 30 страниц прилагается всенепременнейше 100 страниц примечаний и пояснений, а без них-то совсем никуда. Именно из них понимаешь, почему в эпоху Хэйан так ценилось умение слагать стихи. А потому, что стихотворение всегда было не просто со смыслом, а с двойным смыслом, с использованием омонимов, двойных значений, а то и вовсе при этом, прости господи, акростих. Как это, скажите на милость, вообще можно сохранить при переводе? Так что читала я и чувствовала себя той самой крестьянкой-деревенщиной, которой «кавалер» стихи посвящает, а она их толком и не разумеет. Тем не менее, она ему так же виршами отвечала, ничего себе крестьянка. Кстати, о кавалерах. При всем моем огромном уважении к переводчику Конраду, чьи заслуги неоценимы, я совершенно не могу воспринимать перевод, в которых японцы и японки именуются кавалерами и дамами. Придворный двор, изысканные манеры, высокий слог, это понятно, но в наши дни это звучит странно, и лично для меня развеивает атмосферу именно японской лирики. К тому же переводчик часто использует выражения типа «что ль, что ли», что звучит в тексте излишне просторечно. Само произведение небольшое по объему и состоит из коротеньких сцен с прозаическим зачином и обязательной стихотворной вставкой, которая несет даже бОльшую смысловую нагрузку, чем прозаическая часть. Зачины довольно однообразны, и (стыдно признаться) книга восемь раз выпадала из моих рук, поскольку я откровенно неоднократно впадала в дрему в процессе чтения. Примечания, конечно, познавательны, и с ними все описанное приобретает глубину и истинное значение, я могу только представлять, какое вдохновляющее впечатление книга производит на читателя, владеющим японским языком. На героев книги поэзия как раз оказывает грандиозное влияние, заставляя их из-за одного стихотворения менять свои намерения и чувства. Либо такие прекрасные образцы поэзии, либо столь трепетные герои. При неспособности в полной мере оценить красоту слога и важность смысла я поймала себя на крамольной мысли о довольно обширном слое придворных бездельников, которые больше совсем ничем не занимаются, кроме как по любому жизненному случаю сочиняют танка немыслимой красоты и изящества. Недаром следующая эпоха была сугубо военной и полной насилия, видимо, общественный маятник качнулся в другую сторону. Резюмируя, могу сказать, что я наслаждалась больше примечаниями, чем собственно текстом. Гораздо интереснее мне показалось второе произведение в этом издании «Записки из кельи» Камо-но Тёмэй с не меньшим количеством пояснений. Это прозаическое автобиографическое описание жизни отшельника, который оставил обеспеченную жизнь и ушел в горы. Коротко и ясно автор задается вопросом, что ценного есть в человеческой жизни и зачем мы существуем, столь непрочные и несовершенные. Вот так умудриться описать суть своей жизни на 30 страницах, при этом наполнив половину из них любовью к природе, описаниями красоты окружающего мира. «Зимой - любуешься на снег… Его скопленье, его таянье – все это так похоже на наши прегрешенья!» Честное слово, я читаю его мысли и хочется спросить его, успокоился ли он, нашел ли он ответ в конце. Искренне надеюсь, что его миновал выбор «трех путей», ведущих в три сферы ада. Очень правильные размышления, при этом совершенно неважно буддист ты или не буддист.

Оказалось, что быть монахом-отшельником очень непросто, но еще сложнее быть в Японии поэтом в начале X века.

Согласно биографии автора он был знатного происхождения и имел доступ к императорскому дворцу, а также достиг значительных успехов в поэзии и музыке. К тридцатилетнему возрасту Камо-но не получил желанной должности и переехал в Киото, а еще через двадцать лет стал буддийскими монахом. Записки автобиографические. И от них так и веет безнадегой, отречением от жизни и неудовлетворением. 

Стиль написания - дзуйхицу, жанр короткой японской прозы, в котором автор записывает все, что приходит ему в голову. И мне очень понравилось что данному автору в голову приходили не только мысли об буддизме, он созерцал жизнь людей и описывал природные катаклизмы с их ужасными последствиями для человека. А так как я не искушенный читатель японской литературы, и вообще побаиваюсь ее, потому что мне мало что понятно, читала с увлечением. Что наблюдал монах со своей горы в 13 веке? Во-первых много пожаров, голод, перенесение столицы, ураган. Посмотрев на все эту суматоху и неустроенность жизни, автор решил обойтись малым. Что ж и так можно. 

И еще одно произведение из жанра дзуйхицу, средневековой японской дневниковой прозы. Автор его - монах 12 века, удалившийся от мира. Сперва он подробно рассказывает о несчастьях, которым был свидетелем: большой пожар в столице, в котором погибло множество людей, затем ураган в той же столице, а потом и вовсе ее перенесение в другое место, массовый голод и землетрясение. Не обходится, конечно, без "а вот раньше было лучше":

Приходилось мне слышать, что в мудрое правление времён минувших царством управляли милосердием, дворцы крыли лишь тростником, карнизов даже не устраивали вовсе; а видеть приходилось, что дыму мало, – легкую подать и ту снимали... Это потому, что любили народ, людям помогали! Каков же свет нынешний, – легко узнать, сравнив его с минувшим!

Удалившись от мира, монах обустроил себе простое жилище, которое подробно описывает вместе со своей повседневной жизнью. Много религиозных рассуждений, конечно же, монах как-никак. Само произведение достаточно короткое, его сопровождает подробный комментарий.

История Исэ доказывает, что авторы раннего Хэйана сильно уступали той же Сэй Сенагон. Почему — можно найти тут же:

Сложил он так и, если посмотреть на стихи сегодня, не очень хороши они. Тогда же — других, что ль, лучше они были, — только все восхитились ими.

Сами стихи на самом деле хороши, поблагодарим же Н.И. Конрада за попытку донести омонимичную игру, так характерную для контекстуальных языков. Проблема в прозаической части, тут все рыдают и делают из мухи слона.

Кто-то тут, на сайте, уничижительно отзывался о Сэй Сенагон, дескать, в ее окружении все только стишки слагали, а НАСТОЯЩИЕ ученые мужи были заняты государственными делами. Очень наивный и незамутненный взгляд на ученый государевых мужей всех времен и народов вообще, а эпохи Хэйан — тем более. На страницах Исэ моногатари все рыдают, слагают стихи и выпивают (зачеркнуто) любуются (тогда, скорее всего, еще не цветущей вишней, а вполне себе) цветущей сливой. Это их основное занятие, логичное для спокойной эпохи, породившей лучшие произведения японской литературы.

Но ладно Исэ, в книжке есть "Записки из кельи" Камо-но Тёмэя, которые меня покорили еще в предыдущем сборнике. Конечно, перечитала — тут и комментариев от издателя побольше будет. По-прежнему замечательная работа, сильно подпорченная вводными и заключительными статьями от коллег Конрада.

Это невыносимо: они, во-первых, снова и снова повторяют Конрада, множат копии копий. Во-вторых, тянут сову сравнительно-исторического литературоведения на глобус с таким усилием, что завидно становится. Откуда столько энергии? Наверняка там докторские на кону стояли с ровно теми же идеями: взять да и увидеть связи культур там, где их нет и не может быть. Филологам иногда стоило бы немного погрузиться в биологию и антропологию, чтобы не мудрить впустую.

Если откинуть сопроводительные статьи и оставить только статьи Конрада о двух переведенных работах, то впечатление сильно исправляется. Так и советую читать: самого Конрода, потом Исэ, потом "Записки..." — и в финале снова Конрада.

Конрад без шуток великолепный филолог. Вот как легендарная учительница-русовед, которая точно знает, что хотел сказать автор синими занавесками. Конрад убежден в своей правильной трактовке этих условных зановесок. Он собирает все, что знает и успел заучить о приемах японской поэтики: призыв-отклик; окори/хари/мусуби; двусмысленность/контекстуальность. Собирает и привязывает всё это к "Запискам из кельи", чтобы сделать выводы о намерениях автора, о которых сам Тёмэй, может быть, не думал ни секундочки, ни минуточки, вообще ничего такого не подразумевал он своими синими занавесками.

Но красиво. Вот такой и должна быть филология — умозрительная игра в бисер, которая вообще не связана с реальностью. Что поделать, если творчество неописуемо, а описать его тем не менее как-то надо.

Doch моя великая нелюбовь к нашей школе переводчиков с японского, к Конраду и Поливанову, никуда не делась. К этим универсальным солдатам — и синоведы, и японоведы, и на дуде сыграют, и канкан спляшут.

Универсальность хороша только тогда, когда ты ярый адепт сравнительно-исторического литературоведения. Другими словами, если тебе надо придумать связи совершенно разных (итальянской и японской, например) культур и придать этим связям сияние истины.

Для японоведения и переводческой школы универсальное, как швейцарский нож, знание — плохо, очень плохо. Потому у нас система Поливанова с ее специфической манерой транскрипции, а не что-то, знаете, хотя бы отдаленно похожее на реальное звучание японских слогов. Вот так универсальные солдаты покатались немного по лингвистическим экспедициям, а нам расхлебывать. Набросали мысли о равноценности переводческих концепций — а нам теперь до слез кровавых из глаз видеть вездесущее словечко "слишком" в современных переводах с китайского да японского. Словечко, за которое Нора Галь отлупила бы переводчика веником. Вот так и живем.

P.S. Издавна слышал/я о дороге, которой/мы напоследок пойдем.../Но что это будет вчера иль сегодня, — не думал...

P.P.S. А впрочем ладно, коллегам Конрада за их сопроводительные статьи я тоже благодарна.

Они там между прочим вспоминают увлечение Эйзенштейна театром Кабуки и иероглифами. Потом по касательной роняют, что вот у Эсхила в одной строчке "Агамемнона" каждое слово можно толковать двояко — это подано в ключе диффузии культур в один культсуп, но мне любопытно было узнать и подумать, с чем сталкивались переводчики с древнегреческого в прошлом и почем следует переводить того же Эсхила заново, не оглядываясь на прежние переводы.

Под перегноем И слоем ошибок — Где только не найдешь, Бывает, золото